И действовало! Впрочем, в Хьюстоне американцы рассказывали мне, что они точно 
так же пудрили мозги своим администраторам...

Короче, трудно точно сказать почему: под влиянием ли заявления Эйзенхауэра, или 
советских и зарубежных публикаций Седова, и всей этой шумихи вокруг них, но с 
августа 1955 года начинается новый виток предыстории нашего спутника.

29 августа Королев отправляет, как тогда говорили, «в инстанции» подробную 
программу исследования космоса – от простейших спутников до полета человека. 
Еще раз подчеркиваю: его об этом не просят, никуда его не вызывают, он делает 
это только по собственной инициативе.

На следующий день – 30 августа – опять-таки по инициативе Королева собирается 
весьма представительное совещание в кабинете Главного ученого секретаря 
Академии наук Александра Васильевича Топчиева.

Топчиев был неплохой химик-органик, но, очевидно, куда более сильный научный 
администратор. С военной поры, когда стал директором Московского нефтяного 
института, пошел он по этому пути: замминистра высшего образования, Главный 
ученый секретарь, а потом и вице-президент Академии наук. Это был энергичный и 
умный человек, с крепкой деловой хваткой. Вместе с несколько «возвышенным» 
романтиком Несмеяновым «приземленный» реалист Топчиев сумел сделать немало 
полезного для Академии, пока Хрущев не задумал перестраивать ее по собственному 
образцу.

На этот раз, с учетом всех событий, Александр Васильевич прикинул, что 
результатом новой говорильни должен быть не просто «обмен мнениями», а какое-то 
конкретное решение. Королев выступил с коротким докладом, рассказал, как идут 
дела с «семеркой».

– На днях состоялось заседание Совета главных конструкторов, – сказал Сергей 
Павлович, – на котором был подробно рассмотрен ход подготовки ракеты в варианте 
искусственного спутника. Конкретной компоновкой мы займемся, когда у нас будут 
все габариты и веса. А пока я считаю необходимым создать в Академии наук 
специальный рабочий орган, который занялся бы программами научных исследований 
с помощью целой серии искусственных спутников, в том числе и биологических, с 
животными на борту. Этот орган должен уделить самое серьезное внимание 
изготовлению научной аппаратуры и привлечь к этому делу ведущих ученых Академии 
наук...

Топчиев одобрительно кивал.

– И я поддерживаю предложение Сергея Павловича, – отозвался Келдыш. – Важно 
назначить толкового председателя.

– Вам и быть председателем, – с ходу парировал Королев. – Вы согласны со мной, 
Валентин Петрович? – он обернулся к Глушко.

– Согласен. Главное, Мстислав Всеволодович сможет реально оценить возможности 
создания этой научной аппаратуры в столь короткие сроки. Когда ракета полетит, 
приборы не должны тормозить нашу работу...,

Так Мстислав Всеволодович Келдыш начал вплотную заниматься спутником. Через 
несколько лет, полузасекреченный, он получит газетный псевдоним: «Теоретик 
космонавтики».

Младшему сыну преподавателя Рижского политехнического института Всеволода 
Михайловича Келдыша, Мстиславу было всего четыре года, когда армии Вильгельма 
вторглись в Латвию. Семья Келдышей переехала из Риги в Москву. Найти квартиру 
оказалось делом очень нелегким, и они поселились за городом, в Лосиноостровской.
 Тут и прожили трудные три года.

Однажды весенним вечером в дом постучали. На пороге стоял усатый человек в 
простой солдатской шинели. Извинился за беспокойство, аккуратно вытер ноги о 
половичок, улыбнулся ребятишкам, представился:

– Фрунзе, председатель Иваново-Вознесенского губисполкома.

Михаил Васильевич приглашал профессора Келдыша в Иваново-Вознесенск. Там, в 
изнуренной разрухой русской текстильной столице, задумал Фрунзе создать новый 
политехнический институт. Всеволод Михайлович Келдыш стал одним из первых и 
ведущих профессоров нового учебного заведения.

В 1963 году мне довелось встретиться с Всеволодом Михайловичем, выдающимся 
советским строителем, академиком архитектуры. Мы беседовали у него дома, в 
большой полуподвальной квартире рядом с Музеем изобразительных искусств, 
которую он очень любил и категорически отказывался из нее переселяться 
куда-нибудь повыше.

– Ну что вам сказать, – весело говорил Всеволод Михайлович. – У нас в семье