изыскивая погрешности в подаче команд системой управления. При всех этих 
разборах конструкция собственно ракеты была как бы вне подозрений. Это особенно 
бесило Глушко:

– А ты и ракета твоя безгрешны? А если это дренажи? А если трубопровод 
лопнул?! – В гневе Валентин Петрович становился похож на сокола-тетеревятника.

Когда определялся адрес порока, приведшего к аварии, Совет Главных назначал 
комиссию во главе с кем-нибудь из Главных, но Королев обычно комиссии не 
возглавлял, ставил вместо себя Мишина или Воскресенского, а сам был как бы «над 
схваткой». Большим искусством, которым в совершенстве владел Сергей Павлович, 
было и составление итогового отчета, который шел министру и в ВПК[168 - 
Военно-промышленная комиссия Совета Министров СССР.]. Нужно было и правду 
сказать, и себя не чернить. Поэтому отчет по строю своему был весьма витиеват. 
Перечислялись (неизвестно зачем) все возможные варианты аварии и лишь в конце 
честно оговаривалось: «Однако наиболее вероятной причиной отказа следует 
считать...» У каждого читающего, по мысли Сергея Павловича, должно было 
создаться такое впечатление: «Дело сложное: и там возможны неприятности, и тут, 
но вот на этот раз Королеву не повезло... Бывает...»

На этот раз, как говорится, «номер не прошел». Рябиков был слишком стреляный 
воробей. Прочитав отчет, он лукаво посмотрел на Королева и сказал с улыбкой:

– Ох, и хитрый же вы человек, Сергей Павлович! Все причины палочкой 
расковыриваете, чтобы в нос ударило, а на свое говно одеколона не жалеете...

Неделин ходил мрачный, разговаривал, словно плевал через губу. Вообще все стали 
как-то сдержаннее в проявлении своих дружеских чувств, как-то прохладнее. Это 
вызывало у Королева искреннее недоумение. Разумеется, такие глупые отказы, как 
случилось с этим клапаном, досадны, но ничего неожиданного в этом нет, напротив,
 все эти ошибки закономерны. «Конечно, я и сам понимал и понимаю, – пишет 
Сергей Павлович домой, – что нельзя было рассчитывать на легкую дорогу, и мы и 
не рассчитывали, но все же пока все идет очень уж трудно. Правда, и задача 
небывалая еще во всей истории нашей техники и вообще техники».

Именно в эти дни в письмах к жене больше, чем когда-либо, говорит он о работе, 
именно сейчас остро чувствует свое одиночество. Он пишет Нине Ивановне: «Очень 
важно с тобой поделиться, ведь мне так откровенно на эти темы ни с кем делиться 
нельзя».

А надо, чтобы было можно! Для пользы дела нужно подняться над всеми этими 
взаимными обидами, кончить мелочные распри, дружно навалиться на все эти 
чертовы отказы, а не расползаться по своим норам: раз я не виноват, это меня не 
касается. Королев стремится к сплочению. Через три дня после неудачных 
испытаний, когда стартовики принялись за ремонт всего размокшего и затопленного,
 Королев с Мишиным в своем домике собрали неофициальный «совет в Филях». Пришли 
Руднев, Бармин, Кузнецов, Рязанский, Черток, Глушко со своим заместителем 
Владимиром Ивановичем Курбатовым. Начали рассудительно, мирно, но вскоре опять 
посыпались упреки друг к другу, в голосах появились нехорошие, злые ноты. 
Кузнецов и Рязанский по обыкновению помалкивали, Мишин и Черток тоже 
высовывались редко – Королев был сильный боец, их помощь была ему не нужна. 
Взаимные обиды сосредоточились в треугольнике Глушко-Бармии—Королев. Руднев 
пробовал утихомирить страсти, но все его миротворческие попытки не давали 
никаких результатов, пока Королев вдруг не понял, что вся эта перепалка – тупик,
 и так же вдруг не остановился на полном ходу, как он умел останавливаться, 
поражая окружающих мгновенной сменой настроения.

– А не заняться ли нам совсем другой проблемой? – громко спросил он, доставая 
из шкафа картонную коробку.

В коробке на торте сидел большой шоколадный заяц. Началось общее ликование, 
Мишин заварил чай, зайца растерзали в пять минут – они совсем отвыкли от 
сладкого: ни конфет, ни печенья, о пирожных и тортах и говорить смешно – ничего 
тут не было. Все нахваливали Нину Ивановну за заботу о муже, Руднев предложил 
даже послать приветственную ВЧ-грамму, Королев сидел довольный, улыбался. Очень 
редко он улыбался в последнее время...

Третью ракету он надеялся пустить без замечаний: все проверено и перепроверено, 
должна улететь. Стояла страшная жара. Спасаясь от духоты, Сергей Павлович 
работал ночью, а днем старался отдыхать, но не всегда получалось. Третий старт 
«семерки» был назначен ровно через месяц – на 11 июля. Ракета замечательно 
пошла в зенит, но перед отделением «боковушек» вдруг как-то странно метнулась 
влево, задергалась, развернулась и, словно наткнувшись на невидимую преграду, 
начала кувыркаться, разламываясь на куски и заполняя бледно-голубое, выцветшее 
на солнце небо яркими белыми облаками паров жидкого кислорода.

Никто этого не ожидал. После всех споров, после всех предельно тщательных 
проверок опять «за бугор»?! Все были подавлены. Королев ходил мрачнее тучи. 
Через день после этого старта он писал домой: «Наши дела опять очень и очень 
неважные. Трудно мне определить точно дальнейший ход событий, но нам снова