Дни шли в постоянных, упорных поисках надежности. «Дела наши идут без особых 
перемен, мы снова готовимся и стараемся до конца все понять, – писал Королев 
домой 27 мая. – Много времени занимает просмотр всевозможных данных и записей. 
Вот где воистину бывают положения, когда „мой карандаш умнее меня“, – это 
изречение, кажется, Лейбница, но и мы часто не понимаем до конца всего того, 
чем располагаем. Одновременно ведем большие опыты там, у нас дома, и все это 
как-то должно быть связано воедино».

По поводу «больших опытов... дома» много лет спустя вспоминал Виктор Михайлович 
Ключарев:

– Герметичность была на первых этапах испытаний ахиллесовой пятой «семерки». 
Проводить испытания герметичности было очень сложно, потому что никто не знал 
истинных условий, в которых работают все эти соединения в первые секунды полета.
..

Королев постоянно – днем и ночью – находится в состоянии крайнего нервного 
напряжения. Он все время чувствует на себе взгляды людей, ждущих его решений и 
приказов, но понимает, что торопиться с этими решениями и приказами нельзя, что 
он должен быть предельно осмотрителен, чтобы избежать будущих ошибок. Конечно, 
очень хочется доказать всем, что его «семерка» – отличная машина, но он не 
настаивает пока на новом старте.

«Вчера я лежал дома днем и раздумывал над тем несколько необычным состоянием, в 
котором я нахожусь все это время, – пишет Сергей Павлович домой.

– Скорее всего, его можно определить как состояние тревоги и беспокойства. Даже 
нельзя сказать конкретно, о чем или по какому поводу это беспокойство. Просто 
напряжены нервы и внимание так, как если бы происходит что-то плохое или 
трудное, и ты не знаешь исхода, или возможно результата. Это состояние всегда 
охватывает меня, если что-либо не ладится и, особенно, при испытаниях. Но потом 
все как-то проходит, когда есть результаты...

Сейчас здесь этого нет и, видимо, долго не будет, так как нам еще предстоит 
очень долгий и сложный путь да и начало было не очень блестящее.

Чувствую, что уходит много сил на все это, стараюсь не нервничать сам и 
сдерживаюсь при взаимоотношениях с другими, а порой так трудно бывает, как 
никогда».

В другом письме: «... мы должны добиться здесь, именно здесь и сейчас нужного 
нам решения. Дело слишком большое, очень важное и срочное...»

Вот в таком трудном, противоречивом состоянии – напряженной работы, постоянных 
сомнений и несокрушимой веры в правильности выбранного пути – Королев жил почти 
месяц: второй пуск «семерки» состоялся в полночь 11 июня.

Ракета со старта не ушла. И на том спасибо, что не взорвалась, не разворотила 
все фермы. «Снова у нас нехорошо и очень»! – пишет Королев домой на следующий 
день.

В довершение ко всем неудачам, едва успели слить ракету[167 - Слить ракету – т.
е. перелить обратно в железнодорожные цистерны компоненты топлива. Без этого 
нельзя убрать ракету со старта.], как над «площадкой № 2» разыгралась 
невероятная и давно забытая в этих краях гроза. Пламеотводный канал превратился 
в настоящий водопад, вода затопила подземный командный бункер. Королев писал 
жене, что дождя в Тюратаме вообще никто из старожилов не помнит в последние сто 
лет, а такой грозы и ливня он никогда в жизни не видел – «все залило, и мы 
путешествовали чуть ли не вплавь».

После того как ракету отвезли обратно в МИК, чтобы понять причину неудачи, 
довольно быстро выяснилось, что на одной из магистралей клапан стоит «вверх 
ногами». Таким образом, корни и второй неудачи шли из ОКБ Королева.

Сергей Павлович был справедлив в своих технических оценках – это все отмечают. 
Но это вовсе не значит, что он бесстрастно признавал свои ошибки. Он не любил 
их признавать и не признавал до той разумной черты, после которой не признавать 
было уже просто смешно и глупо. Если ракета взрывалась, не летела совсем или 
летела не туда, куда надо, поиски причин он никогда не начинал «с себя».

– А возможно не долили топлива... А может быть, горючее не той марки...

Есть ли уверенность, что подпитка жидким кислородом проводилась по штатному 
расписанию? – Он мог придумать десятки причин.

Все остатки топлива после заправки опечатывались, состав компонентов 
контролировался химическим анализом, и Бармину обычно не составляло большого 
труда отвести эти подозрения с помощью соответствующих документов. Тогда 
Королев переключался на Глушко, высказывая различные предположения в связи с 
отказом двигателей. Получив алиби двигателистов, наваливался на Пилюгина,