| |
предстоит много и серьезно поработать и разобраться в тех новых задачах и
вопросах, которые возникли заново».
В новых задачах и вопросах удалось разобраться сравнительно быстро: ракета ушла
с курса потому, что какой-то пилюгинский умник перепутал полярность на одном из
приборов системы управления. На бедного, подавленного Николая Алексеевича уже
не набрасывались – не было уже сил набрасываться. А вот предсказать дальнейший
ход событий действительно было нелегко. То есть Королеву-то все было ясно:
испытания необходимо продолжать, используя каждую неудачу для совершенствования
ракеты до тех пор, пока все возможные причины неудач не иссякнут. Но ведь
понимал он и другое: дальнейший ход событий зависел не только от него. Он давно
уже усвоил: чем чаще неудачи, тем меньше его власть над будущим – нелепо, дико,
но это так. Сейчас он знал, что его точка зрения поддерживалась Главными
конструкторами, к ней без особого энтузиазма, но склонялись Рябиков и Руднев. А
что тут еще можно придумать? Деньги потрачены, ракета сделана, значит, надо
«доводить». Конечно, всем предстоят в Москве очень малоприятные разговоры:
Рудневу с Устиновым, Неделину с Жуковым, Рябикову с Булганиным. А Королеву – со
всеми ними. И, наверное, единственная возможность неприятных разговоров
избежать – это запустить, в конце концов, эту упрямую ракету.
Однако на заседании Государственной комиссии по итогам третьего пуска мрачный
Неделин предложил определить событиям другой ход.
– Я считаю, что так дальше продолжаться не может, – спокойно сказал Митрофан
Иванович. – Меня как заказчика не интересует, кто в какой неудаче виноват. Это
вы сами разбирайтесь, – он кивнул Рябикову. – Армии нужно одно: чтобы ракета
летала и отвечала тем тактико-техническим требованиям, которые для нее
определены. А она не летает, – он обернулся к Королеву, – и никаким требованиям
не отвечает! Поэтому я предлагаю ракету с испытаний снять, все изделия,
прибывшие на полигон, отправить обратно в ОКБ к Сергею Павловичу, и пусть он
доводит ракету на своих испытательных стендах, а когда доведет, вот тогда и
будем дальше пускать...
В словах Неделина, бесспорно, и логика, и свой резон были, но Пилюгин, а за ним
Королев пошли на маршала в атаку. Они доказывали, что все эти перевозки
потребуют массу времени, не говоря уже о том, что после перевозок нужно снова
собирать и проверять все ракеты в МИКе, что причины неудач им ясны и причины
эти вовсе не требуют отправки ракет за сотни километров, а могут быть устранены
на месте. И в их словах был немалый резон. Когда слово взял Глушко, Королев был
уверен, что теперь они Митрофана Ивановича «дожмут», ведь Совет Главных всегда
выступал единым фронтом, как вдруг...
– Я думаю, что Митрофан Иванович прав, – сказал Глушко. – Нет никакого смысла
продолжать испытания. – Сорок моих прекрасно отработанных двигателей уже
разбиты во время этих испытаний. Если дело и дальше так пойдет, мое
производство этого просто не выдержит.
– Но, Валентин Петрович, – заметил Руднев, – если бы ракеты летели по штатной
программе, ваши двигатели все равно были бы разбиты в конце концов. И не сорок,
а шестьдесят. Как же вы планируете свое производство в случае выполнения
программы?
– Вы меня не так поняли, Константин Николаевич, – мне было бы не жалко
двигателей, если бы мы били их ради дела! Почему я должен страдать из-за чужих
недоработок?..
– Это не чужие! Это наши недоработки!! – закричал Королев. Решение не было
принято. После Госкомиссии Рябиков, не скрывая своего раздражения, сказал
Главным конструкторам:
– Вы сами между собой можете договориться? Соберитесь и выясните ваши отношения.
Тогда и будем решать...
Все разошлись, оставив в комнате шестерку Главных конструкторов. Нужно было
определить председателя Совета Главных. В Москве им становился тот, в чьем
кабинете происходило совещание. Если главным вопросом были двигатели,
собирались у Глушко, если радиосистемы – у Рязанского. Но тут, на полигоне,
никто не имел территориального преимущества. Королев и Глушко, как главные
«герои» конфликта, председательствовать не могли. Пилюгин сослался на
нездоровье – у него обострился диабет. Рязанского отвел Глушко: «Михаил
Сергеевич, разумеется, будет поддерживать Сергея Павловича!..» Кузнецов взял
самоотвод, заявив, что он судья хреновый и вообще вся эта затея ему не по душе.
Председателем Совета стал Бармин. Они дружили с Глушко, но надо признать, что
Владимир Павлович на этот раз был максимально объективен.
– Итак, – сказал он, – давайте спокойно разберемся, что мы будем делать с
«семеркой»...
– Думаю, что никакого «спокойного» обсуждения у нас не получится, – в особом
негромком, но хорошо известном всем присутствующим тоне приглушенного
|
|
