просто увидеть «ту» пыль. Летом 1955 года, помню, встали несколько десятков 
новейших самосвалов: никакие фильтры не могли сдержать пыль, и она точила 
цилиндры автомашин, как наждак. Перед сном всегда стряхивали простынку – полная 
постель песка. Хорошо, если без сколопендры... Вот если бы вы прожили так один 
день, вы бы поняли, что такое десять лет стройки в пустыне, что такое дерево 
под твоим окном, поняли бы, что сделал Шубников...

В 1965 году у Шубникова случился инсульт. Он лежал в люксе тюратамской больницы 
в сознании, но ничего не видел, отличал только день от ночи. Королев пришел 
навестить его вместе с Гуровичем. Илья Матвеевич рассказывал:

– Услышав наши шаги, Георгий Максимович приподнялся в кровати и воскликнул:

– Постойте, не говорите, кто вошел! Я сам попробую угадать. Один – это Илья, а 
второй... Неужели Сергей Павлович?

Они обнялись. Я вышел из палаты, оставив их вдвоем. Через некоторое время 
оттуда вышел Королев, попросил у медицинской сестры валерианки и залпом выпил. 
На другой день Королев на своем самолете отправил Шубникова в Москву, в Главный 
военный госпиталь.

Больше они не виделись: Георгий Максимович умер 31 июля 1965 года. Похоронили 
его на родине – в Ессентуках.

Через десять лет после старта первой ракеты, когда я впервые увидел Ленинск, у 
полустанка Тюратам стоял город под стать областному – с вокзалом и аэропортом, 
с Дворцом культуры, кинотеатром, спортивным центром с большим бассейном, 
гостиницей, узлом связи, универмагом, рестораном, где вечерами играл оркестр и 
танцевали девочки в мини-юбочках, и даже с магазином «Филателия». Как удалось 
сделать все это, не говоря уже о сотнях километров железнодорожных путей и 
шоссейных дорог, электрических линий и водопроводов, о монтажно-испытательном 
корпусе, длина которого превышает сто метров? Как удалось запустить в этой 
пустыне первую межконтинентальную ракету меньше чем через два с половиной года 
после того, как в песок вбили символический рельс, а если быть пунктуально 
точным – за 844 дня между высадкой «десанта» лейтенанта Денежкина и подписанием 
акта о сдаче стартового комплекса в эксплуатацию?!

Объяснять все только строгостью военного приказа вряд ли будет правильно. 
Сталин уже умер, за неповиновение не расстреливали, на каторгу не ссылали, 
напротив, наступали самые либеральные годы хрущевского десятилетия. В те 
времена сроки строительства других, не менее ответственных и тоже специальными 
постановлениями оговоренных объектов срывались сплошь и рядом. Поэтому склонен 
объяснить успехи в Тюратаме причинами субъективными, в первую очередь – 
личностью самого Георгия Максимовича Шубникова.

– Я не фантазер. Я ставлю перед собой реальные цели. Но когда цель намечена – я 
ее достигаю, – часто говорил Шубников.

Он выработал свою собственную методику управления гигантской стройкой и 
неукоснительно ей следовал. Выбирал какой-то объект, досконально изучал всю его 
документацию и, прихватив с собой начальников всех подразделений с этим 
объектом связанных, с утра следующего дня отправлялся туда и на месте решал все 
вопросы. Никогда не распылял сил, не «стрелял по площадям» – только по 
конкретным целям.

Зигмунд Фрейд говорил: «Гений и послушание – две вещи несовместимые». Шубников 
не гений, конечно, но, как всякий истинный талант, послушанием не отличался, 
постоянно конфликтовал с разными начальниками. Ему, например, не раз указывали, 
что он «раздувает производственную базу», что база эта сооружается «чересчур 
капитально». Но он упорно, словно не слыша всех этих тормозных окриков, тянул 
свое и базу такую создал, и это во многом сократило сроки строительства. Здесь 
был у Шубникова верный единомышленник и союзник – Алексей Алексеевич Ниточкин.

Многие военные строители приезжали в Тюратам с таким настроением: быстро, 
годика за два-три построить военный городок, МИК, стартовый комплекс и быстро 
из этого богом забытого места сматываться. Собирались строить именно городок, а 
не город. А Ниточкин хотел построить город.

Главный проектировщик Тюратама Алексей Алексеевич Ниточкин был коренным 
москвичом, работать на стройках начал еще мальчишкой, закончил Московский 
инженерно-строительный институт, был руководителем группы в 
«Теплоэлектропроекте» и, если бы не война, может быть, и прожил бы тихо в 
родной Москве. Но в 41-м, проучившись три месяца на курсах в Военно-инженерной 
академии, попал на фронт и неожиданно для самого себя стал прекрасным офицером, 
обнаружив в себе смелость и мужество решительно ему неизвестные. Он кончил 
войну в Берлине – вся грудь в орденах и медалях – и остался военным строителем. 
Когда его назначили руководителем проекта нового полигона, он был уже 
инженер-подполковником. Умница, прекрасный специалист, одаренный художник, не 
мог он побороть единственную слабость, которая его губила: водку. Это знали и 
прощали ему: человек был добрый, хороший и талантливый.