стадиях разработки ракет дальнего действия. Воронцов не мог припомнить, чтобы 
кто-нибудь, включая своих и «заказчиков» из Министерства обороны, получал 
подобную информацию, но поскольку приказано было говорить все, о чем бы ни 
спросили, рассказал. Молчаливые люди слушали серьезно и дружно заулыбались лишь 
однажды, когда он упомянул о том, что головная часть несет тонну тротила. Узнав,
 что Р-5 рассчитана на дальность в 1200 километров, атомщики начали 
переглядываться.

– А какой разброс она дает? – спросил один из гостей.

– Плюс-минус пять километров, – потупясь и, стыдясь этих своих слов, очень тихо 
ответил Воронцов.

– Пять или пятьдесят? – нервно переспросил атомщик.

– Господь с вами, какие пятьдесят, разве это можно! – воскликнул Воронцов, на 
мгновение подумавший, что над ним просто шутят.

Молчаливые люди очень оживились, заерзали, посыпались вопросы...

Атомщики ежедневно приходили к Воронцову, что-то рисовали, считали, прикидывали 
и прибрасывали. Королев узнал «о людях Вячеслава Александровича» в тот самый 
день, когда Воронцов привел их в свой отдел. Кстати, это было одно из немногих 
абсолютно обязательных требований Сергея Павловича: все, что происходило в его 
ОКБ, на полигоне, на стендах, он должен был узнавать только от своих людей. 
Если Устинов, Келдыш или Глушко сообщали ему нечто, ему не известное о его 
собственных делах, он обычно пытался, насколько это было возможно, скрыть свое 
незнание, но последующий разнос запоздавшего информатора был неотвратим и суров.


На этот раз Королев все узнал вовремя и, запустив первую «пятерку», срочно 
вылетел в Москву. Он не отходил от атомщиков до конца их работы – объяснял, 
рисовал, водил по цехам. Как опытный купец, он не перехваливал свой товар, но 
со скромным достоинством давал понять, что лучшего они нигде не найдут. И был 
прав: лучшего не было. Впрочем, не было ни лучшего, ни худшего – тогда Королев 
еще был монополистом.

После окончания работы устроили совещание. Присутствовали Малышев, заместитель 
председателя Военно-промышленной комиссии Пашков, заместитель Устинова по 
ракетным делам Руднев, Королев, Воронцов, несколько проектантов и «люди 
Вячеслава Александровича» в полном составе. Атомщики считали, что оснащать 
ядерными боеголовками ракеты Р-1 и Р-2 вряд ли целесообразно – ясно, что на 
смену им приходят другие, более совершенные ракеты. Р-11 можно приспособить, но 
небольшая дальность снижает эффективность нового оружия. Ракета большой 
дальности пока что только намечается, поэтому говорить о ней рано. А вот Р-5, 
пожалуй, то, что нужно. К тому же испытания ее, по словам товарища Королева, 
близки к завершению. Разумеется, атомный вариант потребует доработки ракеты, 
увеличения надежности, но все это задачи вполне реальные.

Вопросов к ракетчикам было очень много. И уже по тому, какие это были вопросы и 
как они задавались, Королев быстро понял, что Малышев – «энтузиаст», а Пашков, 
скорее, «сомневающийся». Впрочем, понять Георгия Николаевича было можно. 
Атомный заряд был в то время штукой весьма капризной, требующей жестких 
ограничений по температурному режиму, перегрузкам, вибрациям. «Скрещивать» его 
с ракетой было делом очень ответственным, но плод подобного «скрещивания» был 
сладок: ракета – не самолет, ее зениткой не возьмешь, от такого оружия защиты 
нет. Пашков хотел подумать, посоветоваться со знающими людьми...

Задумчивая медлительность Пашкова начинала раздражать Малышева – он был человек 
быстрый, недаром английские газеты, когда ездил он в Англию в 1956 году, 
называли Вячеслава Ивановича «человек-динамо».

– Пойми, Георгий Николаевич, – тормошил он Пашкова, – если мы с тобой не примем 
решения, то никто за нас «наверху» такого решения не примет...

Вячеслав Александрович был прав: «наверху» очень смутно представляли себе тогда,
 что такое атомное оружие. Это хорошо видно на примере первого испытания 
водородной бомбы, которое происходило примерно за три месяца до совещания с 
ракетчиками.

Назначив Курчатова руководителем атомной программы, Сталин поручил его заботам 
Берия, и Лаврентий Павлович никого из руководителей страны к этой программе 
близко не подпускал. Сами атомщики действовать через его голову не могли – он 
тут же пресек бы подобную самодеятельность, да и не хотели: Лаврентий Павлович 
брал на свои могучие плечи немалое число их организационных и хозяйственных 
забот. После смерти Сталина в начале марта и ареста Берия в конце июня 1953 
года атомщики воистину «осиротели». На всех ответственных испытаниях Лаврентий 
Павлович, как правило, присутствовал, а тут нужно было провести первый взрыв 
только что созданной водородной бомбы, а начальника нет и никаких указаний на 
сей счет не поступает. На полигоне собралось немало светлых голов: Курчатов,