в 3-4 часа ночи, никакого смеха, ни одного громкого разговора. Мне все время 
чудилось, что кто-то умер и жители Берлина находятся в глубоком трауре. Заметно 
бросается в глаза большое количество военных и почти полное отсутствие 
продовольственных магазинов. Несмотря на то, что мы шли по одному, между собой 
не разговаривали, за нами все время следил один тип в сером пальто, поэтому мы 
побоялись пойти в сторону от главной улицы».

Осуждая образ жизни фашистского Берлина, Янгель не замечает, что, приехав из 
Москвы начала 1938 года, они сами запуганы не меньше немцев. Им тоже не до 
смеха и громких разговоров. Почему они идут по одному и не разговаривают между 
собой? Чего они боятся, ведь их целая группа, а «тип в сером пальто» один?

«В Берлине, – пишет Янгель, – в витринах некоторых магазинов можно увидеть 
портреты Гинденбурга и Гитлера, причем у последнего вид отъявленного бандита и 
грабителя». Вспоминал ли он витрины московских магазинов? И не только витрины. 
Неужели не вспоминал, не сравнивал?

В США Янгель изучает опыт американских авиационников на заводах «Дуглас», 
«Волти», из Нью-Йорка летит в Калифорнию. Под крылом самолета в зыбком, 
молочном свете выплывали из ночи неведомые города. Он писал в Москву Ирине, не 
зная, что эти его слова через много лет станут обязательной принадлежностью 
всех биографических книг и очерков о нем: «Миллионы разбросанных на большой 
площади электрических лампочек производят впечатление звездного неба, и 
фантазия рисует картину, которой я очень увлекался раньше – полета в 
межпланетном пространстве».

Янгель – убежденный авиатор. Цитату из этого письма биографы Янгеля-ракетчика, 
думаю умышленно, не всегда приводят до конца: «Быстро мчащиеся автомобили, 
освещаемые прожекторами сзади идущих машин, как-то невольно наводят мысль на 
межпланетные корабли будущего. И лучи прожекторов кажутся следами этих кораблей 
в мировом пространстве. Нелепая фантазия, верно ведь? Но чего только не 
способна нарисовать фантазия, когда она выскакивает за рамки реально 
существующего...»

Янгель – не Цандер, он человек земной, и космический корабль для него в 1938 
году, действительно, нелепая фантазия. Журналист Владимир Губарев цитирует 
Михаила Кузьмича: «В те годы я мечтал только о самолетах. Они казались 
совершенством». Ракеты его не интересуют, все его планы связаны с авиацией. В 
системе авиапрома Янгель остается вплоть до окончания войны. Так случилось, что 
со смертью Поликарпова в июне 1944 года в жизни Михаила Кузьмича начинается 
некий сбой. Янгель переходит в КБ Артема Ивановича Микояна, но не задерживается 
там. Потом работает у Мясищева и тоже не долго: КБ расформировали. Его 
назначают старшим инженером одного из отделов Министерства авиационной 
промышленности. Дела не идут, работой он тяготится, понимает, что чиновничья 
деятельность не для него, и в министерстве это тоже понимают. А ведь ему уже 37 
лет, это не мальчик со студенческой скамьи, куда попало его не сунешь, ему дело 
нужно под его рост, а дела такого нет и ничего интересного не предвидится. В 
1948 году Янгеля направляют на учебу в Академию авиапрома: пока он будет 
учиться, что-нибудь для него отыщется.

В академии он продолжает заниматься вопросами авиационными. Курсовая работа – 
тележка на рельсах для взлета тяжелых самолетов. Тема диплома тоже чисто 
авиационная: «Расчет крыла истребителя». В 1950 году, когда Янгель оканчивает 
академию, в стенах которой он, надо полагать, слышал и о Р-1, и о Р-2 – ведь 
они уже летали, – Михаил Кузьмич о ракетах опять-таки не помышлял, его личные 
планы по-прежнему связаны с авиацией.

Устинов, который все эти годы постоянно испытывал нехватку специалистов, 
забирает Янгеля в НИИ-88. 12 апреля – «гагаринский» день! – в трудовой книжке 
Михаила Козьмича появляется новая запись: «Принят на должность начальника 
отдела ОКБ...» Так Янгель стал заведовать отделом систем управления в ОКБ 
Королева.

Почему системы управления? Ведь Янгель никогда ими не занимался, был чистым 
конструктором? Отдел работал хоть и не плохо, но как-то не дружно. Внутри его 
постоянно возникали какие-то «партии», группки, претендующие на лидерство, 
много было пустопорожних споров, в которые изо всех сил старались втянуть 
Чертока, и была надежда, что новый, да к тому же плохо разбирающийся в деле 
начальник, сможет оказаться «над схваткой» и оздоровить обстановку. Кроме того, 
новым назначением Устинов надеялся прикрыть Чертока.

Как раз в это время Сталин приступает к осуществлению своей последней, по 
счастью, незавершенной репрессивной акции. Говорить о троцкистах или 
зиновьевцах теперь, после войны, вроде бы смешно, и новым жупелом становится 
мировой сионизм. По всей стране покатилась мутная волна антисемитизма.

Устинов никогда особенно не интересовался национальностью своих подчиненных. 
Главное, – как человек работает. Среди вооруженцев было немало евреев – крепких 
специалистов, с которыми Устинов проработал всю войну и которым он всегда 
доверял. Но теперь даже ему не удалось уберечь своего любимца – Льва