довелось, к сожалению, с ним побеседовать подробно. Помню крупного, крепкого 
человека, который поначалу не казался крепким, потому что был высок и строен. 
Мне не приходилось видеть его угрюмым, сердитым, распекающим кого-то за 
какие-нибудь грехи. В отличие от Королева, Янгель часто улыбался, а когда на 
заседаниях Госкомиссии разглядывал своими веселыми, умными глазами очередного 
докладчика, казалось, что вот сейчас он ему подмигнет. У него были удивительно 
выразительные глаза. В них легко можно было прочесть: «Ох, и боек ты, братец, 
но так ли все отлично, как говоришь?..» Или: «Ну-ну, давай, заливай. Наверно, 
думаешь, тут чурки еловые сидят, хитростей твоих не видят...» Или: «Молодец! 
Орел! Вот такой, как ты, мне нужен. Сманил бы, но как?» Разное было в лице его. 
Не было самодовольства, барства, равнодушия. Он говорил: «Плохо, если с 
количеством званий и наград уменьшается простота и доброта...»

Из глухого сибирского села Янгель приехал прямо в Москву, потом окончил ФЗУ и 
работал помощником мастера на подмосковной ткацкой фабрике. В двадцать лет 
вступил в партию. Биография Янгеля яснее и прямее биографии Королева. Причина 
этому видится в его происхождении: Янгель – «от сохи». Социальное происхождение 
Королева, если не тормозило его движение по жизни, то уж, во всяком случае, не 
ускоряло. А у Янгеля – ускоряло. Кому должен был выписать Пушкинский райком 
комсомола путевку в Московский авиационный институт, как не пареньку из глухого 
сибирского села, показавшему себя активным рабочим? Кого из числа студентов 
выбрать в партком МАИ, как не паренька из глухого сибирского села, показавшего 
себя активным студентом? После окончания института Янгель начинает работать в 
одном из лучших авиационных конструкторских бюро страны – в КБ Николая 
Николаевича Поликарпова. Лишь год проработал, совсем еще «зеленый», и новый 
вопрос: кого направить в длительную зарубежную командировку, как не паренька из 
глухого сибирского села, показавшего себя способным молодым специалистом? В 
1938 году путь Королева лежит на прииск Мальдяк, а путь Янгеля – в Германию, 
Бельгию, Францию, США. Наверное, более зрелый конструктор с большей пользой для 
дела мог бы съездить в такую командировку, но где же их взять, многоопытных, 
бедному авиапрому, окончательно зачуханному арестами «врагов народа» – деятелей 
«русско-фашистской партии», где отыскать таких, чтобы и многоопытный, и 
одновременно – из глухого сибирского села? А Янгель, действительно, человек 
талантливый, наблюдательный и, самое для него главное, – быстро впитывающий 
знания, общую культуру, новые нормы поведения и человеческих взаимоотношений, 
неведомые в глухом сибирском селе, не теряя при этом чистоты, откровенности, 
высокой нравственности и той душевной открытости, которая присуща людям деревни.


Очень многие специалисты, командированные для изучения зарубежного опыта, после 
возвращения на родину объявлялись шпионами. Вспомним хотя бы Тимофея Марковича 
Геллера и Александра Сергеевича Иванова – зеков, работавших вместе с Королевым 
в Омске, которые после поездки в США были обвинены в шпионаже. Янгель счастливо 
избежал этой участи. Избежал, хотя, вскоре после его возвращения из США, в КБ 
Поликарпова пришел донос на Янгеля, в котором утверждалось, что он – сын кулака,
 врага советской власти, скрывающегося с обрезом в тайге. Поликарпов знал, что 
отец Миши умер три года назад, а до этого был активным колхозником. С 
благословения Николая Николаевича Янгель тут же едет в Сибирь, не без 
приключений добирается до родного села и возвращается в Москву со справками его 
обеляющими. И Поликарпов, и Янгель были людьми наивными: что значили в те 
времена справки Зыряновского сельсовета, как и все другие справки, если 
человека решили посадить?! Но, как говорится, пронесло.

Миновал Михаила Кузьмича и гнев Сталина после гибели Чкалова, хотя Янгель имел 
отношение к испытаниям роковой машины. Даже арест родного брата – скромного 
учителя географии в далеком Ленинск-Кузнецке – лишь помешал Янгелю стать 
парторгом одного из крупных авиазаводов, – но не более.

Все это подтверждает то, о чем мы уже говорили: никакой логики в действиях 
машины репрессий не было. Но нормальному человеку поверить в это трудно и 
логику все равно продолжаешь искать. И, как мне представляется, одно из 
вероятных объяснений подобного «везения» Янгеля – его корни: «парень из глухого 
сибирского села...»

Однако вернемся к Янгелю начала 1938 года, гуляющему по увешанному свастиками 
Берлину. О его зарубежных впечатлениях известно из писем, которые он присылал 
своей невесте Ирине Викторовне Стражевой.

«Мне хочется рассказать тебе о своих впечатлениях, о первых пяти днях 
путешествия по Европе... – пишет Михаил Кузьмич 17 февраля 1938 года. – Очень 
строгое, даже подчас суровое отношение к нам было замечено почти на всех лицах 
встречавшихся нам немцев... Отсутствие хотя бы немногих веселых лиц, строго 
официальное обращение чиновников, размеренность их жестов и движений производят 
весьма неприятное, стесняющее впечатление. Оно усугубилось, когда мы проехали в 
глубь страны и посмотрели на Берлин.

Серая природа в это время года, какая-то придавленная тишина как нельзя лучше 
гармонируют с фашистским духом, дополняют его и делают более ощутимым... Было 
всего 9 вечера, но город спал. В окнах домов почти совершенно не было света, 
оживление на главных улицах было примерно такое же, как у нас на улице Горького