– Сегодня кажется, – прервал он, наконец, молчание, – что ракетная техника 
всегда была окружена тем вниманием и почетом, как сейчас. Сейчас мы баловни 
промышленности, что попросим – все дают. А ведь было-то не так... Никому эта 
ракетная техника было не нужна. Чертока Шахурин отзывал из Германии, тот не 
подчинился. Приехал шахуринский зам. «Хватит, – говорит мне, – ерундой этой 
заниматься, сворачивай свои ракетные дела...» А я сказал, что выполняю задание 
не авиапрома, а ЦК и ничего «сворачивать» не буду... Авиационники не поверили 
тогда в ракеты, а зря. Авиапрому это дело было ближе, чем пушкарям Устинова. Но 
Устинов поверил, и это было самое главное. Ну, да что вспоминать... – он опять 
замолчал, сидел так, будто меня и вовсе нет.

Сад синел, день скатывался в вечер. Антонина Константиновна позвала нас ужинать.
 Пилюгин ожил: «Я проголодался». За столом разговор гастрономически-кулинарный, 
без ракет. Николай Алексеевич, оказывается, наделен и немалыми поварскими 
талантами. Коронным его блюдом знатоки признают особые пилюгинские котлеты, 
которые делал он по старинному рецепту из разных сортов мяса.

– А вот расскажите-ка, как надо печь блины? – Николай Алексеевич возбужден 
необыкновенно.

– Ну, как печь... На сковороде... Перышком сковороду маслом топленым мазать...

– Не на сковороде, а на трех сковородах! И знаете, почему?

... Лишь в конце ужина с немалым трудом удалось мне перевести нашу беседу на 
прежние рельсы.

– Поверьте, все дальнейшее – дело техники. Все послевоенные годы я занимался, 
по существу, одним и тем же: созданием все более совершенных – максимально 
точных, минимальных по весу и габаритам и безотказных в работе систем 
управления. Эту общую задачу можно было решать по-разному. Можно было, как 
сделали немцы в Фау-2, создать радиосистему, которая получала бы команды с 
Земли, выполняла бы их и докладывала бы Земле об их выполнении. Крупнейшими 
специалистами в разработках подобных систем были Михаил Сергеевич Рязанский и, 
к сожалению рано умерший, Евгений Яковлевич Богуславский. Но был и другой путь: 
создать автономную систему управления, которая ведет ракету без участия Земли. 
Этим занимался я с моими ребятами. Сначала я работал у Рязанского, а потом 
выделился в самостоятельную организацию. Две фирмы стали разрабатывать две 
разные системы.

– А какая лучше? – спросил я, понимая, что вопрос дурацкий: если бы Николай 
Алексеевич не считал свою систему лучшей, он бы, наверное, ею не занимался.

– Так нельзя ставить вопрос. В том и состоит искусство конструктора, чтобы 
объективно и непредвзято решить, где какая система требуется, где какая лучше 
будет работать. Не надо быть специалистом, чтобы понять, что в военной технике 
автономная система предпочтительнее: она не позволяет вводить помехи в 
управление полетом. А, скажем, в межпланетных аппаратах, конечно, нужен 
радиомост Земля-Космос-Земля, поскольку нельзя заранее сказать, когда и какая 
потребуется коррекция траектории.

Когда мы начали работать с Сергеем Павловичем, перед нами сразу встали две 
новые, до нас «нетронутые» задачи: научиться управлять направлением и 
дальностью полета ракеты и стабилизировать ее центр масс – иначе ею просто 
нельзя управлять. Вот смотрите...

Он берет листок бумаги, рисует ракету, несообразно пузатую, похожую на 
зеркального карпа, пунктиром отмечает траекторию ее движения, откуда-то из 
нутра карпа вылезает длинная острая стрела вектора скорости, а под сенью этой 
могучей стрелы во все стороны торчат, как сорняки, паразитные стрелочки разных 
помех и отклонений. Карандаш в его толстых пальцах быстро набрасывает 
параллелограммы суммарных сил, и поперек прежней ложится еще одна рыба, отчего 
весь рисунок начинает походить на старинный герб города Белозерска. Николай 
Алексеевич оживился, глаза его засверкали, язык за щекой уже не катается, но 
вдруг, словно спохватившись и как-то по-детски улыбнувшись, он прервал сам 
себя:

– Да что это я... Может быть, вам это не интересно... Вас ведь интересует 
Сергей Павлович...

Он не понимал, что, увлеченно рассказывая мне о своей работе, он рассказывает 
мне и о себе, и о Королеве, об атмосфере их общего труда, о том, почему эти 
люди нашли друг друга и так много сделали вместе. Он не понимал, что, рисуя мне 
векторы скоростей, он рисует автопортрет. Наверное, в нем можно было разглядеть 
и отрицательные черты. Я не могу о них говорить, потому что недостаточно хорошо 
знал его, чтобы суждение мое имело цену. Однако все, даже люди, критически к 
нему относившиеся, не могли не признать в нем крупного характера, не могли не 
отметить, например, стабильной пилюгинской бескомпромиссности. Никогда не слыл 
соглашателем. Если надо было для принятия какого-либо решения предварительно 
людей «обработать» и среди них был Пилюгин, с него никогда не начинали, он мог