У Пилюгина большие руки, толстые пальцы, которые накрывают сразу несколько 
маленьких фотографических физиономий. Рассказывали, что он очень рукастый, 
мастеровой, все умеет: чинить, паять, собирать разную металлическую мелочь. В 
Кап.Яре, когда сломалась машина, долго ходил по обочине, внимательно 
рассматривая мусор в придорожной канаве, нашел железную крышку коробочки от 
сапожной ваксы, что-то вырезал, согнул, приспособил, и машина пошла. Дома 
собирал замки. Один из его сослуживцев – Пальцев – вспоминал, что Николай 
Алексеевич очень удивился, узнав от него о существовании пневматических замков. 
«Через некоторое время, – рассказывает Пальцев, – он встречает меня и говорит: 
„Придется домой ехать, жена „грушу“ забыла, домой попасть не может...“ 
Оказалось, что он сконструировал сам пневматический замок, и в него надо было 
„дуть“ „грушей“...»

Николай Алексеевич любил возиться с магнитофонами, изучал разные их схемы, 
ремонтировал. Его большие руки были очень точны в движениях.

Он и сам был большой, грузный, величаво, по-кутузовски медлительный. Говорит не 
торопясь, при этом в паузах совершает часто некое странное движение языком, 
словно перекатывает им что-то во рту.

– Николай Алексеевич, это уже полигон, 50-е годы. А расскажите все с самого 
начала, с корней, ведь интересно...

Он улыбается, тоже медленно и добродушно соглашается: – С корней, так с корней..
.

Мы проговорили несколько дней...

Родился он в Царском селе под Петербургом на родине матери 18 мая 1908 года – 
он был на полтора года моложе Королева. Вокруг лежали три крестьянские слободы. 
Из одной – мама... А рядом – царскосельские лагеря. Уланы! В уланском полку, в 
эскадроне, которым командовал граф Алексей Алексеевич Игнатьев, ставший потом 
советским писателем, был рядовой Алексей Алексеевич Пилюгин, крестьянин деревни 
Теляково Орловской губернии, где из 75 дворов в 70 жили Пилюгины.

– Так встретились мои родители, – рассказывал Николай Алексеевич. – А когда 
отец отслужил «действительную», они поехали в Петербург, а там и революция... 
Сочинять не буду: смутно помню звуки какой-то далекой перестрелки и все. Нищета 
и голод все-таки выгнали нас из столицы. Переехали под Орел к старшему брату 
отца: у отца было одиннадцать братьев. Я учился в сельской школе. Очень у меня 
не ладилось с попом. Я плакал. И никто во всей округе не радовался больше меня 
отделению школы от церкви. Потом мы переехали в Москву. Отец работал в 
совнаркоме – Пилюгин сделал многозначительную паузу и добавил с улыбкой: – 
Кучером.

Бывает детство трудное. У Коли Пилюгина было трагическое детство. В семье 
пятеро детей, отец прокормить их не может, отправляет к другу в село Ахтуба под 
Саратов. Там их настигает страшная эпидемия тифа. Умирает мать, младшая сестра..
.

– Я сам болел, метался в бреду. Ничего не помню. Даже как мать хоронили, не 
помню. Еле живых нас – четверых детей – отправили в приют, пока не приехал отец.
 Отец работал в сельсовете, учительствовал, хотя у него и было только начальное 
образование. А тут начала свирепствовать банда Антонова, отец скрывался в лесах,
 опять мы одни остались...

Но вот, кажется, все позади. Снова они в Москве. Отец женился на вдове с тремя 
детьми, их жизнь не очень нарядна и не очень сытна, но после ахтубских ужасов – 
это счастье. Коля ходит в школу («неподалеку от нынешнего французского 
посольства»), семилетки показалось мало – окончил девять классов. Пора работать.
 Пилюгин – слесарь-механик в ЦАГИ. Там вступил в комсомол, подал заявление в 
МВТУ. Рабочий и студент одновременно. Все студенческие каникулы – на стройке 
нового ЦАГИ под Москвой. В это новое ЦАГИ Николай Пилюгин пришел уже с дипломом 
инженера.

Он не «искал себя»: сразу начал специализироваться на авиационных системах 
управления. Во время войны Пилюгина переводят к Болховитинову в НИИ-1. Там он 
знакомится с Тихонравовым, Исаевым, Чертоком.

Приобщение к ракетной технике начинается с Фау-1:

– Болховитинов велел разобраться с этой штукой. По обломкам он восстанавливал 
систему управления самолета-снаряда...

Жара спала, мы вышли на улицу, сидели на скамеечке, я курил и ждал, что он 
продолжит свой рассказ, но Пилюгин сидел молча. Как многие пожилые люди, начав 
вспоминать, он переносился в ушедшие годы, и это путешествие во времени и 
волновало, и утомляло, как настоящее путешествие.