некоторые недоработки. И далее, не смущаясь присутствием Фефера, который вчера 
все это ему рассказывал, Сталин перечислил все эти недоработки.

– У маршалов и директоров заводов отвисли челюсти, – рассказывал Александр 
Соломонович. – Танкисты-профессионалы, опытнейшие технологи, выходит, не сумели 
разглядеть того, что сразу увидел гениальный вождь своим орлиным взором! Я чуть 
с ума не сошел: сначала думал, что меня убьют, чтобы я никому об этом не сказал,
 – ведь мы беседовали наедине. Но время шло, меня все не убивали, и тогда я 
стал думать, что он, наверное, понимает, что я и так никогда никому ничего не 
скажу...

А, может быть, что-то похожее было и с Королевым? Когда настала пора решать, 
что делать с ракетами дальше, Сталин, прежде всего, получил от Королева 
необходимую ему информацию, – письменную, устную, – не суть важно. Возможно, и 
даже весьма вероятно, – не только от Королева. А дальше – широкое обсуждение.

Тюлину Королев рассказывал, что на это совещание его и Гонора привез Устинов. В 
разговоре с будущим космонавтом Георгием Гречко Сергей Павлович вспомнил такую 
деталь: когда они вошли, все места за столом были заняты, и он хотел сесть 
поодаль, но Сталин, взяв у стены одной рукой стул, усадил его за стол заседаний.


Академик Виктор Иванович Кузнецов рассказывал мне, что он присутствовал на 
совещании у Сталина, на котором Королев точно был, он это помнит, потому что 
они сидели рядом. Но из его слов получается, что совещание было позднее марта 
1948 года, поскольку на совещании обсуждались итоги испытаний ракеты Р-1, а 
первые ее пуски начались лишь в сентябре 1948 года.

Может быть, Сергей Павлович запамятовал, когда читал текст Романова и по ошибке 
написал «1948»? Ведь напиши он «1949», и все замечательно становится на свои 
места... Совещанию, по словам Кузнецова, предшествовали события очень 
неприятные для Королева и его соратников. Ракета Р-1 поначалу летала плохо, 
неточно. Военные отказались принимать ее на вооружение. Конфликт между ними и 
ракетчиками, родившись на полигоне, разрастался и, подобно вихрю торнадо, 
вовлекал в свою круговерть все новых людей. Устинов и Яковлев не могли найти 
решения, которое устраивало бы обе стороны. Вот тогда Сталин решил разобраться 
сам.

Выступать, как запомнилось Кузнецову, начали артиллеристы. Больше всех 
горячился Яковлев:

– Зачем нам ракета с дальностью в 260 километров, если она дает разброс 
точности в четыре километра?! Насколько проще в этом случае использовать 
авиацию! Не только проще, но и дешевле – не надо строить стартовую позицию, 
кстати, не столь уж мобильную и весьма уязвимую для самолетов противника...

Сталин, как вспоминает Кузнецов, усадив всех, по своему обыкновению молча ходил 
вдоль стола, посасывая потухшую трубку. Он был одет в китель с высоким твердым 
воротником с погонами генералиссимуса, которые он придумал уже после войны, в 
июне 1945 года, исключая, тем самым, даже тень равенства с другими маршалами. 
(Он надел их на следующий день после утверждения, пополнив короткий список 
почивших российских генералиссимусов, и теперь встал в этом списке рядом с 
Суворовым.) Сталин никогда не носил галифе, брюки с широкими красными лампасами 
были заправлены в мягкие сапоги. Напротив Кузнецова и Королева, чуть левее, 
сидел Устинов. Он ни на секунду не спускал глаз со Сталина, медленно 
поворачивая голову по мере его движения вдоль стола. Сталин спросил Устинова, 
какой-то пустяк, что-то о вагонах для транспортировки ракет, и Устинов не 
просто встал, а стремительно ввинтился в пространство над собой. Рядом с 
Устиновым сидел Яковлев. Надо сказать, что Королев очень ценил и уважал 
Яковлева. Едва ли кто другой помогал ему так в строительстве Капустиного Яра, в 
работе над Р-1.

– Кто еще хочет высказаться? – спросил Сталин, на секунду остановившись и 
оглядывая стол. – Пожалуйста, товарищ Королев.

Королев поднялся, не отрывая взгляда от рыжих глаз Сталина, как учил всех 
Устинов. Он начал крушить Яковлева с первой фразы, обвиняя его в 
недальновидности, технической отсталости, отсутствии чувства нового. Военные за 
столом переглядывались. Королев припомнил Яковлеву все, даже записку, которую 
тот написал в начале войны, критикуя «катюши».

– Был ли товарищ Яковлев тогда прав? Да, был. У «катюши» действительно было 
большое рассеивание. Он был прав тогда так же, как прав сегодня, – правдой 
только сегодняшнего, текущего дня. К счастью для всех нас, тогда товарища 
Яковлева не послушались.

Думаю, что и сегодня мы не будем руководствоваться лишь данными сегодняшнего 
дня и не будем слушаться товарища Яковлева...

– У меня такое впечатление, – рассказывал Кузнецов, – что Королев хотел