Как же так, не интересовался, слушал недальновидных военных помощников и вдруг 
«имеет полное представление»?! Но дальше – еще более удивительные вещи. «Его 
(Сталина. – Я.Г.) интересовали скорость, дальность и высота полета, полезный 
груз, который она (ракета. – Я.Г.) может нести. Особенно с пристрастием он 
расспрашивал о точности полета ракеты в цель». Теперь уже все непонятно. Какое 
же «полное представление» о ракетах имел Сталин, если он расспрашивал и о 
скорости, и о дальности, и о высоте полета, и о полезном грузе, и о точности 
попадания?! Выходит, он ни о чем представления не имел.

Еще настороженнее начинаешь относиться к этому интервью, когда знакомишься с 
письмом Сергея Павловича, написанным им на полигоне Капустин Яр 6 марта 1953 
года, т.е. на следующий день после смерти Сталина. Ведь по рассказу Королева, 
так, как он записан Романовым, создается впечатление, что Сергей Павлович был у 
Сталина один. Никаких других людей он не называет, говорит только о себе: «меня 
предупредили», «ответил на мое приветствие», «я не знал...» Но в письме 
Королева мы видим совсем другую картину. Королев пишет:

«Вспоминаю, как были мы у товарища Сталина 9 марта 19.. года[117 - Год Королев 
не указывает, а в тексте Романова собственноручно переправляет 1946-й на 1948-й.
 Таким образом, по воспоминаниям самого Сергея Павловича его встреча со 
Сталиным состоялась 9 марта 1948 года. Так и будем считать.]. Так все было 
неожиданно, а потом так просто; мы ожидали его в приемной и вошли – какое 
волнение охватило меня, но товарищ Сталин сразу заметил и усадил нас. Началась 
беседа. Все время он ходил по кабинету и курил свою трубку. Все было коротко и 
ясно. Много спрашивал и много пришлось говорить. Эти часы пролетели незаметно. 
Как заботливо говорил он о всех нас и как глубоко направил по правильному пути 
наш труд. А ведь многое из того, с чем мы пришли, придется теперь делать 
по-иному. И как это хорошо и ясно все стало.

Говорили и о будущем, о перспективе. Д.Ф.[118 - Дмитрий Федорович Устинов.] 
потом мне сказал, что слишком много было сказано о нас в розовом тоне, но я с 
этим не могу согласиться, – где же, как не у товарища Сталина, можно говорить 
легко и то, что думаешь, чего хочешь. Великое выпало мне счастье – побывать у 
товарища Сталина».

Эта запись 1953 года очень не похожа на интервью 1964 года. Здесь ясно видно, 
что 9 марта 1948 года Королев был у Сталина не один: «мы ожидали», «нас усадил»,
 «говорил о всех нас», наконец, прямо указан один из присутствующих на этой 
встрече – Устинов.

В интервью Сталин «предельно краток», задает «короткие вопросы». В письме он 
«много спрашивал и много пришлось говорить». Интервью создает ощущение 
короткого личного доклада, письмо – обстоятельного совещания («часы пролетели 
незаметно»).

Валентин Петрович Глушко рассказывал мне, что после возвращения ракетчиков из 
Германии в Кремле проходило совещание, на котором Сталин решал вопрос, кто 
должен возглавить работы по ракетной технике. Фамилия Королева называлась, но 
присутствовал ли сам Королев на этом совещании – из рассказа Глушко я не понял.

В нескольких опубликованных на Западе работах такое совещание тоже упоминается 
и даже с небольшим разбросом называется дата его проведения: 13-16 апреля 1947 
года. Сведения эти основаны, прежде всего, на показаниях Токати-Токаева, 
направленного в 1945 году ВВИА им. Жуковского вместе с другими нашими 
специалистами в Германию, а потом сбежавшего в английскую зону. Из интервью, 
которое Токати-Токаев дал Национальному музею авиации и космоса Смитсонианского 
института в Вашингтоне, видно, что он, конечно, кое-где привирает, несколько 
преувеличивая свою роль в событиях тех лет, путается, но вопиющих несуразностей 
в этом интервью я не нашел. Толчком к кремлевскому совещанию, по мнению 
Токати-Токаева, стал Зенгер и его самолет[119 - Понимаю, что в самом факте 
цитирования зарубежных источников применительно к данной теме есть что-то 
курьезное, и утешаюсь лишь тем, что не менее курьезно издавать в нашей стране, 
скажем, книгу американца С.Коэна, первую книгу о жизни Н.И.Бухарина.].

Немецкий инженер Эйген Зенгер считал космонавтику логическим продолжением 
авиации и с 1929 года говорил и писал о заатмосферном самолете. В августе 1944 
года проект Зенгера, дополненный несколькими «военными» главами, был 
представлен фашистами в качестве совершенно секретного документа под названием: 
«О ракетном двигателе для дальнего бомбардировщика». После разгрома рейха он 
был, естественно, рассекречен и широко обсуждался специалистами во всем мире. 
Зенгер с группой своих сотрудников уехал во Францию, где консультировал 
французских ракетчиков и писал теоретические работы по горению. Ни о какой 
постройке суперсамолета речи не было: специалисты понимали, что для этого нужны 
годы работы и огромные средства.

Сам Зенгер милитаристом не был. За месяц до смерти в январе 1964 года в журнале 
«Флюгвельт» он обращался с призывом к государствам Европы объединиться для 
постройки пилотируемого межконтинентального космического самолета. Будущее 
техники в его понимании было тесно связано с социальным прогрессом человечества.
 « Быстрое усовершенствование оружия невероятной разрушительной силы, – писал