Устинов не терпел, когда его перебивали, но раздражение в себе подавил. Ему 
хотелось дожать Королева не криком, не приказом – это он всегда успеет сделать,
 – ему хотелось убедить этого упрямца, доказать ему его неправоту, добиться, 
чтобы он сам ее признал.

– Хорошо, пусть снаряд не годится, – мягким, если не ласковым, несвойственным 
ему голосом продолжал Дмитрий Федорович. – Наиболее близка к ракетам, наверное, 
авиация. Так? Возьмем авиацию, хотя я, в отличие от вас, в авиапроме никогда не 
работал. Если я скажу что-нибудь не так, вы меня поправите. Договорились? Итак, 
авиация: ЦАГИ – мозг. Считают, продувают в аэродинамических трубах, исследуют 
разные коварные вещи и дают рекомендации, скажем, Туполеву. Туполев «рисует» 
самолет. Шахурин его делает. Летно-исследовательский институт испытывает, 
находит изъяны, если надо, Туполев поправляет, доделывает. Далее – госприемка, 
серийное производство, ВВС. Все! Так, Сергей Павлович?

– Так, – насупившись, опустив свой крепкий подбородок, ответил Королев.

– Тогда какое вам нужно производство, какие опытные образцы? Зачем они вам? 
Почему вы хотите подменить науку? И откуда у вас это стремление все подмять под 
себя, черт вас подери!

– Ничего я не хочу подменять и подминать. Я просто знаю, как надо работать для 
пользы дела. Вот вы о Туполеве говорили. Я работал у Туполева, когда он делал 
Ту-2. Спроектировали под один двигатель, а оказалось, что его с производства 
сняли. Поставили другой. Потеряли в скорости, но самолет летал. И хорошо летал. 
А ракета не полетит с чем попало! Туполев просто покупал двигатели у Микулина, 
Швецова, Климова, как в магазине. Покупал автопилоты, выбирал, какой получше. А 
ракете нужен только ее двигатель и никакой другой! Только ее приборы, 
специально для нее созданные! Ни у кого из авиационных конструкторов об 
аэродроме голова не болит, они о нем просто не думают. А ракете нужен не вообще 
аэродром с ВПП[111 - Взлетно-посадочная полоса.] определенной длины, а 
специально созданный только для нее стартовый комплекс! Летчик-испытатель 
слетал, самописцы все записали, самолет сел, летчик все рассказал, посмотрели 
записи. А мне кто расскажет?! Мне нужны опытные образцы, чтобы я мог проверить 
их сам на прочность, на устойчивость, на температурные режимы еще на земле, а 
уж потом пускать. И пускать должен я, потому что никто лучше меня эту ракету не 
знает. Я и мои люди должны учить военных испытателей. И только тогда, когда все 
отработаем, наладим, сдадим на вооружение, только тогда я уже буду этой ракете 
не нужен. Вот тогда – пожалуйста, массовое производство, клепайте сколько вам 
нужно и отдавайте армии, а армия пусть пускает. Да и то..., – Королев осекся.

Устинов засмеялся:

– Что значит «да и то...»? Вы хотите сказать, что и тут без вас не обойдутся?

Королев позволил себе не обратить внимание на этот дружелюбный смех, означавший 
желание примирения. Любой главный конструктор обратил бы. Впрочем, и Королев, 
безусловно, обратил, но позволил себе показать, что он не хочет обращать 
внимание. Еще больше набычась и подавшись грудью к столу министра, он сказал:

– Дмитрий Федорович, вы и ваши замы хотите сделать из меня конструктора ракеты, 
одной ракеты, точнее автоматического снаряда, только очень большого. Поймите, 
если я буду похож на авиационных конструкторов – делу конец. Я должен быть 
Главным Конструктором Системы, понимаете?..

Спор этот длился многие годы. Оба были слишком сильны и упрямы, чтобы уступить. 
Жизни, чтобы подружиться, им не хватило.

В 1947 году решался еще один очень важный вопрос – вопрос о создании 
специального полигона для испытаний ракетной техники.

Поначалу ракетчики прицелились на бывшее стрельбище Ванникова, которое теперь, 
после войны, было как бы не у дел. Полигон наркома боеприпасов располагался на 
Таманском полуострове – место ласковое, теплое, опять же море, а главное, там 
была база: производственные помещения, жилье, водопровод, электроэнергия, 
короче – готовое хозяйство. Кое-что, конечно, пришлось бы переделать, кое-что 
достроить, но основа была – не на пустом месте начинать.

И надо же так случиться, что накануне решения вопроса о полигоне один из 
экспериментальных самолетов-снарядов Челомея сбился с курса и угодил в кладбище 
на окраине большого города. Сталин об этом узнал и, едва заговорили о Таманском 
полуострове, перебил сразу:

– Это неподходящее место. Рядом крымские курорты, скопление людей. Можете ли вы 
ручаться, что ваши ракеты не упадут завтра на наши здравницы, как сегодня они 
падают на кладбища? Полигон надо создать где-то здесь...

Подойдя к столу, на котором была разложена карта артиллеристов, он ткнул 
толстым красным карандашом в левобережье Волги южнее Сталинграда.