В Нордхаузен они приехали буквально на второй день после ухода американцев, но 
опоздали: на подземном заводе уже хозяйничала бригада из Наркомата боеприпасов 
– нарком Ванников был не менее оперативен, чем Шахурин. Ракеты ванниковцев не 
интересовали, им нужны были станки, которые американцы не тронули. Впрочем, у 
приехавших Чертока, Исаева и Райкова тоже не было направленного интереса к 
Фау-2. Чертока интересовали приборы, Исаева и его сотрудника Райкова – 
двигатели. Каждый искал интересное для себя, о ракете в целом никто из них не 
думал, да и что думать, коли янки все повывезли. На стапелях подземного завода 
лежали какие-то отдельные блоки, агрегаты, но что это и откуда – не всегда 
можно было разобрать.

Жить в Нордхаузене было негде, и тройка наших первопроходцев перебралась в 
городок Бляйхероде – тот самый, куда Королев отправлял Мишина. Очень услужливый 
немец-бургомистр предложил им поселиться на вилле «Франк»:

– Там жил герр Браун, и я надеюсь, что вам там будет удобно...

Этот двухэтажный дворец принадлежал какому-то миллионеру-еврею, которого Гитлер 
выжил из Германии. Когда Пенемюнде эвакуировали, виллу отдали фон Брауну. 
Американцы виллу не разграбили, все было целехонько: ковры, гобелены, картины, 
люстры, дорогая мебель, библиотека со шкафами черного дерева. Исаев вошел в 
спальню, упал в бездонную перину и завопил на весь дом:

– Черт возьми! А совсем не так плохо в логове фашистского зверя!

Вместе с картинами и мебелью в доме сохранилась и прислуга. Аккуратная фрау 
неопределенного возраста в белой наколке прислуживала им в просторной нижней 
столовой, разливала суп из большой фаянсовой супницы в розанах, ловко 
прихватывая ложкой и вилкой в одной руке, раскладывала жаркое. После обычной 
военной сухомятки и «пиров» на газетах все это выглядело ирреально.

Поняв, что без помощи немцев разобраться с этой полуразбитой, разрозненной, 
никак не описанной техникой будет трудно, наша троица ежедневно совершала 
поездки в соседние городки в поисках немецких специалистов. В эту работу 
включилось и подкрепление, присланное из Берлина: Мишин, Воскресенский, Пилюгин,
 Рязанский, Богуславский, Рудницкий, Чижиков. Немцев собралось уже столько, что 
их надо было как-то организовать, и Чертоку пришла мысль создать институт. 
Военное начальство – генерал Горишный – дал команду бургомистру, который 
встретил эту идею восторженно. Известна немецкая любовь к порядку, а конец 
войны, приход американцев, а потом на смену им русских – все это являло собой 
крайнюю степень беспорядка, от которого немцы просто устали. Им хотелось 
стабильности. Раз перестали стрелять, значит надо работать, ходить на службу, 
получать зарплату, отоваривать карточки. Поэтому идея института была 
моментально горячо поддержана, тут же нашлось здание, откуда-то привезли 
отличную мебель. Придумали даже название новому учреждению «Raketen bau 
Entwicklung», что в переводе означает что-то вроде «Ракетовосстановительный 
институт» или сокращенно RABE.

– РАБЕ! РАБЕ! – немцы были в восторге: поскольку сокращение это означало 
по-немецки «ворону» – тут же родилась и эмблема. Нашлась даже типография, 
которая напечатала бланки с вороной. По согласованию с Берлином назначили 
немецкого директора – инженера Розенплентера, но директором с властью подлинной 
был Черток.

У фельдмаршала Кутузова были замечательные военачальники, с которыми он выиграл 
войну: Михаил Барклай де Толли, Петр Багратион, Николай Раевский, Денис Давыдов,
 Матвей Платов, Петр Коновницын – всех назвать трудно. У ракетного фельдмаршала 
Королева были замечательные инженеры, с которыми он вышел в космос: Василий 
Мишин, Константин Бушуев, Сергей Охапкин, Сергей Крюков, Игорь Садовский, Борис 
Раушенбах, Михаил Тихонравов, Константин Феоктистов, Михаил Мельников, 
Святослав Лавров – всех назвать невозможно, их не меньше, чем было у Кутузова. 
Когда-нибудь у нас будет Музей космонавтики, достойный нас, а в музее том 
непременно будет галерея героев покорения космоса, подобная галерее героев 1812 
года в Эрмитаже. И в галерее этой будет непременно портрет лысого человека с 
длинным носом и очень умными глазами – Бориса Евсеевича Чертока – одного из 
самых верных и надежных генералов космического фельдмаршала.

Черток родился в 1912 году в Польше, в Лодзи, где отец его работал бухгалтером 
на текстильной фабрике. Семья оказалась там из-за матери, женщины огневой, 
страстной меньшевички, подпольщицы, которая после разгрома революции 1905 года 
должна была эмигрировать, жила в Швейцарии, во Франции, а потом осела с мужем в 
Лодзи. Впрочем, в Польше жили они недолго, с двух лет Борис уже москвич 
натуральный. Тут, в Москве, пошел в школу, узнал, что в мире живет 
необыкновенное чудо – радио, бегал в радиоклуб на Никольскую и даже печатался в 
журнале «Радио всем». Вторым увлечением отрочества стала авиация. Обе страсти 
соединились в 1930 году, когда Борис – электромонтер кирпичного завода – удрал 
(с бегунами тогда шла «война») на авиазавод имени Десятилетия Октября. Был он 
убежденный и яростный комсомолец, в двадцать лет не из карьерных выгод, по 
убеждению, стал коммунистом, организовывал летную школу, строил стадион,