| |
бульвару и Неглинке они вышли на Театральный проезд, а потом сидели в скверике
перед Большим театром. Скверик совсем не изменился за последние семь лет, те же
деревья, те же скамейки. Тут время словно остановилось: театр, кино,
«Метрополь», Островский как сидел, так и сидит. Он опять почувствовал какое-то
раздражение, обиду что ли на Островского за его постоянство. И опять, как дома,
стало тоскливо. Он не знал, о чем говорить с Лялей. Она не задавала ему никаких
вопросов, а он никак не мог сообразить, о чем он должен расспрашивать ее. Если
говорить откровенно, то интересовала его только Наташка. Она ему уже все
рассказала, про то, как жила с дедушкой и бабушкой в Йошкар-Оле, про школу,
куда она пойдет 1 сентября, уже совсем скоро. Но ведь надо же о чем-то
спрашивать Лялю, так ведь нельзя... Он хотел было спросить, почему она не
приехала к нему с Наташкой в Казань. Тамара с маленькой дочкой приехала к
Валентину Глушко еще до освобождения. И к другим приезжали. Но потом подумал,
что спрашивать не надо, ни к чему, кроме тягости, разговор этот не приведет. Он
спросил что-то о стариках Винцентини. Потом Ляля рассказала о домработнице Лизе,
какой это человек чудесный, как помогала ей. Опять помолчали. Синий троллейбус,
лобастый, толстый, катился мимо скверика. Он таких не видел...
– А что с Евгением Сергеевичем, – спросил Сергей. – Жив ли?
– Он еще на Урале. Жив. И даже выздоровел... Просто медицинское чудо...
Щетинков, уехавший вместе с институтом на Урал в самые голодные и холодные
военные годы действительно исцелился от туберкулеза. В Свердловске ему
порекомендовали какую-то бабку, знахарку, которая поила его козьим молоком,
настоянным не то на чесноке, не то на черемше, – гадость была ужасная, но он
пил. Пил и начал поправляться.
После войны Евгений Сергеевич вернулся в Москву, но с Королевым больше никогда
не работал. Он увлекся теорией сверхзвуковых прямоточных двигателей, в 1949
году защитил по ним докторскую диссертацию.
В середине 50-х, когда я работал в бывшем РНИИ, наша лаборатория была как раз
под кабинетом Щетинкова, я часто видел его на разных совещаниях и ученых
советах, неизменно скромного, молчаливого, но, по счастью, сохранившего со
времен своей болезни репутацию человека, которому «все дозволено», – то самое
деловое, принципиальное прямодушие, когда доброжелательство искренне уживается
с требовательностью вне зависимости от чинов и личных симпатий. Потом, когда я
стал журналистом, мы встречались несколько раз, он много рассказал мне о
Королеве.
Преданная любовь его к Ксении Максимилиановне была вознаграждена: в 1952 году
она стала женой Евгения Сергеевича. Он обожал ее, очень заботился о Наташе, и
они счастливо прожили почти четверть века, наблюдая вместе засекреченный,
безликий триумф такого близкого им когда-то и такого невозвратимо теперь
далекого человека, пролетевшего сквозь их жизни...
Евгений Сергеевич Щетинков пережил Королева, он умер в 1976 году. Было ему 69
лет.
...С шипением, рывком захлопнув свои узенькие дверцы с окошками, похожими на
бойницы, синий троллейбус тяжело, как пароход, отчалил от тротуара. Ляля
рассказывала, как Щетинков пришел к ней на следующий день после ареста Сергея,
не испугался, он слушал ее, но ему неинтересно было ее слушать. Он злился,
потому что признаться в этом самому себе было стыдно. Ляля видела, что Сергей
нервничает, не понимала почему и думала, что тюрьма его мало изменила, не
обкатала, не размягчила, что дальше ей с ним будет опять трудно, может быть,
труднее, чем было до тюрьмы...
На следующий день Сергей куда-то уехал, с кем-то встречался, когда Ляля
спросила вечером, где он был, что делал, ответил неохотно:
– Так... Дела...
Уехал он обратно в Казань очень быстро и был рад, что уезжает. Но вскоре
приехал снова.
Сталин любил авиационные праздники в Тушине. Если не считать Красной площади,
это было, пожалуй, единственное место, где он встречался со своим народом. Стоя
под тентом широкого балкона аэроклуба, он видел внизу на зеленом поле живые
пятна, составленные из бесконечного количества крохотных людей, и это нравилось
ему. О дне 18 августа вспомнили вовремя, посчитав, что хозяину будет приятно
вернуться к довоенной традиции. Намечен был план праздника, одним из пунктов
которого был полет «пешки» с включенными ракетными ускорителями. Для подготовки
этого «пункта» и был вызван из Казани Королев. Он прилетел в субботу 11 августа,
а уже в понедельник в наркомате пошел слушок, что праздника не будет, вроде бы
и без того слишком много праздников: Победа, парад победителей, парад
физкультурников – Сталин пригласил тогда на трибуну мавзолея Эйзенхауэра и
Гарримана, а впереди еще уже вполне созревшая капитуляция Японии, так что можно
с Тушино повременить: любое торжество от частого повторения начинает терять
|
|
