Жизнь в Казани более напоминала шарагу на Яузе, чем омский завод. Королеву 
сразу бросилось в глаза то, чего не было в Омске: светомаскировка. Казань немцы 
не бомбили. Рассказывают, что однажды залетел сюда фашист-разведчик, и все. Но 
зенитчики стояли, и все окна в большом здании заводоуправления были 
перечеркнуты тряпочными крестами: защита от осколков стекла, если ударит 
воздушная волна.

Здание заводоуправления стояло на стыке двух территорий: авиазавода № 22 и 
моторного завода № 16, эвакуированного из Воронежа. Группа Глушко находилась 
как бы при моторном заводе, но директору завода не подчинялась. У казанских 
зеков был свой «директор» – Василий Петрович Бекетов, чекист с инженерным 
дипломом.

Административное здание представляло собой три четырехэтажных корпуса, 
соединенных трехэтажными перемычками так, что все здание в плане напоминало 
огромную букву «Ш». В левой стойке этого «Ш» и находилось ОКБ. На втором этаже 
размещался кабинет Бекетова с приемной, где сидела секретарша, кабинет второго 
чекиста майора Кобеляцкого (вряд ли надо уточнять, какое прозвище дали ему 
зеки), маленькая комната, в которой работал Глушко со своим преданным 
помощником техником Иваном Ивановичем Ивановым и нормировщиком Вольфом. Дальше 
– большая комната со столами в два ряда, где располагались сотрудники Глушко: 
Жирицкий, Беленький, Витка, Нужин, Озолин, Уманский, Агафонов и жена Агафонова, 
позднее – Лист. Королев сидел на третьем этаже как раз над кабинетом Бекетова. 
Там же размещались жилые комнаты зеков.

В каждой комнате ночевало человек по двадцать. Постельное белье меняли раз в 
десять дней. В спальнях висели портреты вождей. Никому и в голову не приходило, 
что коли они «враги народа», которых вожди эти покарали, то портреты – 
кощунство по отношению к вождям.

Вконец поизносившихся зеков приодели, выдали шерстяные, очень дурно сшитые, но 
добротные, ноские костюмы и меховые безрукавки – «душегрейки». На единственной 
известной мне фотографии зека Королева он как раз в пиджаке, из-под которого 
видна «душегрейка».

Цех, где изготовлялись ракетные двигатели, размещался на территории 16-го 
моторного завода. Монтировали их на бомбардировщики уже на 22-м заводе, 
самолетостроительном. Таким образом, ракетчики трудились на двух территориях, 
что отличало их от других зеков с постоянным местом работы. А вообще ракетчики 
составляли малую часть зеков: ведь сюда еще перед войной из шараги на улице 
Радио были переведены петляковцы, которых после гибели Владимира Михайловича 
возглавил Мясищев. Здесь же работали группа Добротворского и Бодля – 
проектировали поршневые двигатели – и группа Стечкина. Вновь встретился здесь 
Глушко со своим бывшим сокамерником.

– Ну, что я тебе говорил?! – кричал Борис Сергеевич. – Никогда не надо 
торопиться! Поверь, что здесь гораздо уютнее, чем на джезказганских рудниках...

Стечкин тоже проектировал ускоритель, но не ракетный, а пульсирующий, 
использующий кислород атмосферы. Позднее подобный двигатель немцы поставили на 
самолеты-снаряды Фау-1, но стечкинский уже тогда был совершеннее.

Таким образом, шарага на берегах реки Казанки отличалась от шараги на берегах 
Яузы разнообразием решаемых зеками задач. Отличались они и по режиму. Все 
строгости Яузы в военное время постепенно отмирали. Война сплачивала людей и 
обнажала абсурдность и лицемерность шараг, а значит, и ненужность их тюремных 
порядков. Весь путь из заводоуправления, где жил и работал Королев, до 
проходных заводов – налево 22-го, направо – 16-го – не превышал двухсот метров. 
На этом пути его должен был сопровождать «попка». Но это был уже совсем другой 
«попка», чем на Яузе, – штатский, без винтовки, если и был у него пистолет, он 
его не выставлял, не бахвалился. Вскоре Королева и десять других зеков 
расконвоировали, выдали пропуска с фотографией (вот откуда, очевидно, этот 
снимок в «душегрейке»), по которым они могли ходить на завод и с завода, когда 
хотели. С конвоиром Королев теперь ездил только на аэродром[94 - О встрече с 
зеком Королевым и его «попкой» на казанском аэродроме рассказал в своих книгах 
«Испытано в небе» и «С человеком на борту» Марк Лазаревич Галлай. Это были 
первые в нашей стране публикации, из которых проницательный читатель мог понять,
 что легендарный Главный конструктор находился в заключении.].

«Попка», символ несвободы, всегда угнетал Королева. Однажды на аэродроме 
Королев увидел Владислава Грибовского, того самого Владика Грибовского – 
планериста и военлета, который в Коктебеле в 27-м году во время землетрясения 
размахивал парабеллумом. Господи, это было семнадцать лет назад, а кажется – в 
другом веке. Это было так давно, что трудно поверить, что это было с ним. 
Грибовский увидел «попку» и остановился. Потом поднял руку и помахал ему. И он 
помахал в ответ. И так стало плохо, постыло на душе. Ничего же не случилось, ну 
помахали друг другу старые знакомые. Но не подошел к нему Грибовский, не мог 
подойти, потому что между ними пропасть глубже всех пропастей Карадага, где 
гуляли они, потому что Грибовский вольный человек, строит свои десантные