– Мама говорила, что ты прилетел из командировки на самолете. Но как же ты 
сумел сесть, тут такой маленький дворик?

– Сесть-то сюда легко, девочка, – весело сказал молодой вертухай, – улететь 
отсюда трудно!

Королев отвернулся, чтобы дочка не видела его глаз.

На свидания с улицы Радио в Бутырку их возили в обычном автобусе, безо всяких 
решеток, только окна не разрешалось поднимать. Свидание начиналось раньше 
Бутырок – свидание с Москвой, с домами, с людьми на тротуарах, с витринами, с 
собаками – за окном был мир, столь же реальный для них, сколь реален экранный 
мир для кинозрителя. Автобус с улицы Радио выползал на улицу Казакова, 
Инфизкульт, Театр Транспорта. Афиша: «Без вины виноватые» – это про них. 
Садовое кольцо, НКПС, люди, ныряющие в воронку метро «Красные ворота». Институт 
Склифосовского, Сухаревская площадь, этих башен с эмблемами ВСХВ по углам 
Первой Мещанской они еще не видели, кинотеатр «Форум», еще афиша: «Светлый 
путь» – это явно не про них. Третий Дом Советов, поворот на Каляевскую, отсюда 
до Конюшковской он мог бы дойти пешком за полчаса, а вот и дом родной – 
Бутырка!

Свидания происходили в домике во дворе Бутырки, в маленьких комнатах, где 
стояли большие столы, по обе стороны которых и рассаживались. А вертухай – их 
называли «гувернерами» – в торце как председатель.

Когда Королев впервые увидел Ксану, он заплакал. Ничего не мог с собой сделать, 
слезы сами лились. Все спрашивал:

– Ну, как ты? Как Наташка? А мама?

– Я защитила диссертацию... – сказала Ксана.

– О защите говорить тут запрещается, – перебил «гувернер».

Потом Ксана приезжала с Наташей.

Трудно сказать, чего больше было в этих свиданиях: горечи или радости. Перед 
арестом жили они неладно, в каком-то напряжении, в недобром предчувствии 
расставания. И вынужденное расставание сохранило, а может быть, и усилило 
привкус прошлых размолвок. Беда не приблизила к нему Лялю, наверное, отодвинула 
еще дальше. Конечно, можно было себя уговаривать: «Весь этот кошмар 
когда-нибудь кончится, и все наладится...» Уговаривать-то можно, уговорить – 
трудно...

По воскресеньям не работали. Неожиданно из черных репродукторов – они висели во 
всех спальнях и за потоки изрекаемой лжи зеки прозвали их «плевательницами» – 
строгий голос объявил о предстоящем важном сообщении. Вскоре появились вертухай,
 которые молча, не обращая внимания на протесты, поснимали все «плевательницы» 
и унесли. Никто не мог понять, что все это значит. «А вдруг ОН умер?» – 
фантастические предположения взбудоражили спальни. Потом кто-то увидел в окно, 
как за Яузой к входу в парк МВО бегут люди. Там на столбах висели большие, 
похожие на граммофонные трубы репродукторы. Целая толпа людей стояла, задрав 
головы, слушала. Звуки не долетали до зеков, но по тому, как толпа слушала, все 
поняли, что передается что-то очень важное. Побежали вниз, к руководству, с 
просьбой вернуть «плевательницы», но прежде чем их принесли и развесили, нашла 
все-таки дырочку, просочилась с завода новость короткая и ясная: война!

В ЦКБ-29 стояла черная тишина. Все молчали. Но думали об одном и том же: это 
смерть. Если «политических» расстреливали в мирные дни, то во время войны 
живыми их не оставят. Где-то в глубине души теплилась робкая надежда: ведь они 
создают боевые самолеты, нужные как раз сейчас... (Опять, опять эта надежда на 
логику! Да при чем здесь логика?! Они не знали тогда, что 28 октября 1941 года, 
когда офицеры фашистского авангарда рассматривали в бинокль Москву, двадцать 
пять выдающихся военачальников и создателей оружия, ни в чем не повинных людей, 
были расстреляны под Куйбышевом и Саратовом. Нет такой, пусть даже самой 
изощренной логики, которая могла бы это объяснить.)

Что же теперь будет с ними? Они уже привыкли ничего не загадывать. Будь, что 
будет. Надо избегать смерти, но нельзя ее бояться. Мысль о собственной 
безопасности, остро уколовшая в первые минуты, отодвигалась, расплющивалась 
огромной, тяжкой, холодной, как камень, думой: «А что же теперь будет со ВСЕМИ 
нами?..»