| |
партию. Попал в тюрьму. Убежал из тюрьмы и приехал в Советский Союз, чтобы
бороться с фашизмом. Над ним грустно подшучивали:
– Ты здорово выгадал, Роберт: убежал из одной тюрьмы и прибежал в другую...
– Конечно, выгадал! – кричал он с истинно итальянским темпераментом, –
Муссолини дал мне двадцать лет, а Сталин только десять!
В Болшеве сидел выдающийся механик Некрасов, один из лучших наших корабелов
латыш Гоинкис, конструктор подводных лодок Кассациер, ведущий специалист по
авиационному вооружению Надашкевич, изобретатель ныряющего катера Бреджинский,
главный конструктор самолетов БОК-15, предназначавшихся для рекордного перелета
вокруг земного шара Чижевский, крупнейший технолог автопрома Иванов, главный
конструктор харьковского авиационного КБ Неман, первым в нашей стране
построивший самолет с убирающимся шасси, и многие другие светлые умы. Все это
напоминало бы Александрию времен Птолемеев, где, по словам дерзкого
странствующего философа, «откармливают легионы книжных червей ручных, что ведут
бесконечные споры в птичнике муз», – если бы не одна деталь: в Александрии у
Птолемеев не было зоны, вертухаев на вышках по углам и глухого забора вокруг
бараков. Впрочем, и самих бараков в Александрии тоже не было.
Но «бесконечные споры в птичнике муз» были! Вырвавшиеся из рудников и с
лесоповалов, голодные, избитые, больные люди попали пусть в тюрьму, но тюрьму,
где досыта кормили, где спали на простынях, где не было воров, отнимающих
валенки, конвоиров, бьющих прикладом в позвоночник, а главное – не было тачек,
коробов, бутар, лопат, пил, топоров, не было этого смертельного изнурения,
когда их заставляли делать то, что они никогда не делали, не умели и не в
состоянии были делать. Ошеломление, которое испытывали вновь прибывшие в
Болшево, быстро сменялось бурным взрывом эйфории и энтузиазма. Не меньше, чем
от голода физического, настрадались эти люди от голода интеллектуального.
Многие были знакомы еще на воле, большинство слышали друг о друге, но если даже
не слышали, понимали, что все здесь собравшиеся – люди одного круга, что тут
возможен долгожданный разговор по душам, а главное – что тебя поймут, если ты
будешь говорить о Деле. Не о «Деле», в которое подшивали протоколы после
мордобоя, а о Деле, которому они были преданы всегда и мысли о котором не могли
выбить из них ни рудники, ни лесоповалы. Конечно, и в Болшево были «стукачи»,
не могли не быть, это означало бы нарушение системы, но плевать им было на
стукачей! Они не говорили о политике, у них была масса гораздо более интересных
тем для обсуждения. И более того, так, как они разговаривали здесь, они не
могли говорить на воле. Там, разделенные глухими заборами специализированной
секретности, они не имели права на такое общение. «Титул» «врага народа»[82 -
Мне кажется, мы до сих пор не в полной мере оценили эту поистине гениальную
находку Сталина, одним махом отрубающую от народа наиболее ярких и честных его
представителей и отождествляющую врагов тирана с врагами народа, а значит,
нерасторжимо сплавляющую в монолит народ и Сталина.] освобождал их теперь от
всех обязательств и расписок, хранящихся в 1-м отделе. Тайн не существовало!
Собираясь группками, они по многу часов что-то обсуждали, рисовали, чертили
пальцем в воздухе и понимали, читали эти невидимые чертежи, схватив карандашный
огрызок, тут же считали, радостно тыча в грудь друг друга клочки бумаги с
формулами.
– А если мою пушку поставить на ваш танк, вы представляете?!
– Есть такой масляной насос! Уже года два, как мы его сделали! Точно под ваши
расходы...
– Надо зализать вот это ребро вашей рубки, как мы сделали на ГАНТ-8[83 -
Торпедный катер КБ Туполева, очевидно, тогда – лучший в мире. К моменту ареста
конструктора уже проходил испытания в Севастополе.], и скорость лодки наверняка
возрастет...
– Эта тяга работает на срез и, уверяю вас; сварка здесь лучше клепки...
– Да все очень просто! Смотрите, выкидываем нервюру, она вам абсолютно тут не
нужна, только вес нагоняет, и нужное место освобождается!
Это были минуты высокого наслаждения, потому что в эти минуты они не ощущали
себя рабами, в каждом из них воскресал человек. Унизительное существование, еще
вчера определяемое пайкой хлеба, перечеркивалось гордой формулой Рене Декарта:
«Я мыслю, следовательно, я существую».
Королев еще сидел в Новочеркасской тюрьме, впереди был этап к берегам Тихого
океана и Мальдяк, и обратный путь, когда в феврале 1939 года Андрея Николаевича
Туполева привезли в Болшево. В просаленном пятнистом макинтоше и кепочке – так
его увезли из Наркомтяжпрома осенью 37-го – выглядел он странновато. Прижимал к
себе «сидор», в котором хранилась пайка черного хлеба и несколько кусочков
сахара. Расставаться с этими сокровищами не хотел, пока его не убедили, что
кормят тут сытно и вволю. Из уважения к авиационному патриарху (а патриарху
только что исполнилось пятьдесят) зеки отвели ему койку у печки. Туполев уселся
на ней в излюбленной своей позе – подвернув под себя ногу в шерстяном носке,
|
|
