но все еще не вижу конца. Все еще меня топят буквально в ложке воды, зачем-то 
стараются представить вредителем и пр.

Я все еще оторван от моих работ, которые, как я теперь увидел при повторном 
следствии, отстают до уровня 1938 года. Это недопустимо, а мое личное положение 
так отвратительно и ужасно, что я вынужден просить у Вас заступничества и 
помощи. Я прошу назначить новое объективное следствие по моему делу. Я могу 
доказать мою невиновность и хочу продолжать работу над ракетными самолетами для 
обороны СССР.

13 июля 1940 г.

С. Королев».


Все есть в этом письме. Прежде всего, невероятный заряд энергии и несгибаемая 
вера в свое дело. Кремлевскому владыке бутырский острожник читает целую лекцию 
о путях развития авиации. Досада, злость на людей, оклеветавших его, жгучая 
боль от несправедливости мучительной и многолетней – тоже тут. Обида его велика,
 и сам он тоже несдержан, не везде справедлив. Но опять-таки не это главное. 
Главное – дайте работать, дело отстает, подчеркивает: «Это недопустимо!» Если 
бы Сталин читал подобные письма, взгляд его, надо думать, задержался бы на 
послании Королева.

И потому еще задержался бы, что сам вид этого документа необычен. Трудно 
поверить, но все заявление Королев уместил на одном (!) листке, вырванном из 
ученической тетради по арифметике. От самого верха до нижнего предела, без 
полей, с двух сторон в каждой клеточке листка – бисером ясные четкие буквы, 
словно выцарапанные иглой. На расстоянии вытянутой руки листок этот уже не 
воспринимается как рукопись, а кажется просто клочком какой-то фиолетовой 
рябенькой бумаги. Когда организуют музей жертв «культа личности», – а его 
непременно организуют! – письмо это должно лежать в главной витрине.

Есть и второй точно такой же листок, слово в слово повторяющий первый. Он 
написан в тот же день на точно таком же тетрадном листке. Только адресат 
другой: не Сталин, а Берия. Почти нет разночтений и с третьим экземпляром, 
написанным через десять дней и адресованным Прокурору СССР Панкратьеву. Сталина 
и Берия он просит назначить объективное следствие, Панкратьева – отменить 
приговор. Он понимает теперь – пройдет буквально несколько дней, сколотят новый 
этап, засунут в теплушку и отвезут обратно на Вторую Речку. И тогда уже никто 
тебя не найдет, тогда – зима и смерть. «Прошу Вас задержать исполнение решения 
особого совещания, само решение отменить, а дело мое снова передать на 
объективное расследование...» – эти слова в своем письме Сергей Павлович 
подчеркивает. Впервые в противовес допрошенным свидетелям он просит вызвать 
других свидетелей: профессора Пышнова, профессора Юрьева[79 - О сослуживцах 
Королева по РНИИ Михаиле Павловиче Дрязгове, Евгении Сергеевиче Щетинкове и 
Михаиле Семеновиче Кисенко я уже говорил в предыдущих главах.Владимир Сергеевич 
Пышнов (1901—1984) – профессор Военно-воздушной инженерной академии имени Н.Е. 
Жуковского, крупный специалист в области аэродинамики, устойчивости и 
управляемости самолетов.Борис Николаевич Юрьев (1889—1957) читал Королеву 
лекции в МВТУ (см. главу 12).], инженера Дрязгова, а также экспертов Щетинкова 
и Кисенко, просит очные ставки. «Я могу доказать свою полную невиновность и 
прошу дать мне эту возможность», – пишет Королев.

Но возможности этой ему не дали. Нет, не отказали. Просто никакой реакции на 
все эти послания не было.

13 сентября Королев написал новое заявление «Прокурору Союза ССР из Бутырской 
тюрьмы, камера 66». Уже не просит ни следствие новое назначить, ни приговор 
отменить. Одна просьба: «Вызвать меня для личных переговоров».

И на этот раз тоже никто его ни для каких личных переговоров не вызывал, но 
бывают же совпадения: именно 13 сентября, когда Королев писал свое заявление в 
камере № 66 Бутырской тюрьмы, судьба его была, наконец, решена: Кобулов вынес 
постановление: «Осужденного Королева как специалиста – авиационного 
конструктора, подавшего заявление с предложением об использовании, перевести в 
Особое техническое бюро при НКВД СССР».

Начался новый виток тюремной судьбы.