защиты. Это условие необходимо и для успеха наступательных действий авиации и в 
настоящее время зачастую предопределяет успешный исход всей кампании в целом. 
Обычная винтомоторная авиация в силу самого принципа своего действия (двигатель 
внутреннего сгорания, гребной винт – пропеллер) уже не может дать нужного 
превосходства самолетам обороны над им же подобными самолетами нападения. В 
этом отношении обычная авиация стоит почти у своего предела, а все ее средства, 
как-то: наддув, винт переменного шага, парогазодвигатели или турбины и пр. – 
все это полумеры, а не выход из создавшегося кризиса.

Выход только один – ракетные самолеты, идея которых была предложена Циолковским.
 Только ракетные самолеты могут дать преимущество над лучшими винтомоторными 
самолетами, а именно: по скорости в 1,5—2 раза и более; по скороподъемности в 
8-10 раз и более; по высоте полета в 1,5 раза и более, а также по своей 
неуязвимости, мощности поднимаемого вооружения и т.д. Для ракетных самолетов 
область огромных скоростей и высот есть не препятствие в работе, а фактор 
благоприятный в силу самого принципа действия ракет, в отличие от винтомоторных 
самолетов, областью которых являются относительно малые скорости и высоты 
полета. Значение ракетных самолетов, особенно сейчас, исключительно и огромно. 
За рубежом уже 15—20 лет во всех крупных странах интенсивно ведутся работы над 
ракетами вооружения, а в основном – над созданием ракетного самолета, чего, 
однако, до 1938 года достигнуто с успехом нигде не было (в Германии – Оберт, 
Зенгер, Тиллинг, Опель и др., во Франции – Руа, Бреге, Девильер и др., в Италии 
– Крокко и др., в США – Годдард и др., и т.д.). В Советском Союзе работы над 
ракетными самолетами производились мною фактически с 1935 года в НИИ № 3-НКОП. 
Аналогичных работ никем и нигде в СССР не велось. До моего ареста (28 июня 1938 
года) за 3,5 года работы были осуществлены несколько типов небольших ракет (до 
150 кг весом), разных моделей и агрегатов и произведены сотни их испытаний на 
стендах и в полете. Был разработан ряд вопросов методики и теории ракетного 
полета и издан в печати и пр. Впервые в технике в 1938 году с успехом были 
произведены основные испытания небольшого ракетного самолета (весом 700 кг). 
Испытания его в полете были с успехом закончены в апреле 1940 года, что я узнал 
из акта технической экспертизы. Из сказанного видно, что, несмотря на очень 
малый срок моей работы над проблемой ракетного полета и ее общеизвестные 
огромные технические трудности, сложность, новизну, особую секретность и отсюда 
– полное отсутствие литературы, зарубежного опыта, консультаций и пр., несмотря 
на все это, кое-что было сделано, правильное начало было положено.

Целью и мечтой моей жизни было создание впервые для СССР столь мощного оружия, 
как ракетные самолеты. Повторяю: значение этих работ исключительно и огромно. 
Однако все эти годы я лично и мои работы подвергались систематической и 
жестокой травле, всячески задерживались и т.п. ныне арестованным руководством 
НИИ-3 – Клейменовым, Лангемаком и группой лиц: Костиков (сейчас зам. дир. 
НИИ-3), Душкин и др. Они по году задерживали мои производственные заказы (212), 
увольняли моих сотрудников, или их принуждали к уходу (Волков, Власов, Дрязгов 
и др.), распускали обо мне слухи и клевету на партсобраниях (Костиков), 
исключали меня без причин и вины из сочувствующих ВКП(б), публично вывели из 
совета ОСО и многое другое. Обстановка была просто невыносимая, о чем я писал, 
например, 19 апреля 1938 г. в Октябрьский райком ВКП(б). Они же ввели в 
заблуждение органы НКВД, и 27 июня 1938 года я был арестован. Клейменов, 
Лангемак и Глушко дали клеветнические показания о моей якобы принадлежности к 
антисоветской организации. Это гнусная ложь, и это видно хотя бы из следующего: 
конкретных фактов нет, да и не может быть; Клейменов и Лангемак взаимно 
ссылаются о том, якобы один слышал от другого, при этом в разное время и т.п. 
Выдаваемые ими за акты вредительства с моей стороны: сдача заказа на ракеты в 
авиатехникум в 34 г., задержки в ракете 217 и высотной ракете, даже сами по 
себе, если разобраться, никак не могут быть истолкованы, как вредительство. 
Кроме того, сдачу заказа в авиатехникум, как легко и проверить, я не производил,
 ее дали Щетинков и Стеняев. Над высотной ракетой я вообще не работал, а объект 
217 по своему объекту ничтожно мал, да и был выполнен досрочно. Костиков, 
Душкин и др. никогда не видали в действии объектов моих работ и не знали даже, 
как следует, их устройства, но они представили в 38 г. в НКВД лживый «акт», 
порочащий мою работу и безграмотно искажающий действительность. В 1938 году 
следователи Шестаков и Быков подвергли меня физическим репрессиям и 
издевательствам, добиваясь от меня «признаний». Военная коллегия, не разбирая 
сколь-либо серьезно моего дела, осудила меня на 10 лет тюрьмы, и я был 
отправлен на Колыму. В частности, на суде меня обвиняли в разрушении ракетного 
самолета, чего никогда не было и который эксплуатируется и сейчас, в 1940 году. 
Но все мои заявления о невиновности и по существу обвинений оказались 
безрезультатны. Сейчас я понимаю, что клеветавшие на меня лица старались с 
вредительской целью сорвать мои работы над ракетными самолетами. Уже более года 
как отменен приговор и 28/V с.г. окончено повторное следствие, причем: моими 
показаниями и повторной экспертизой от 25/V 40 г. опровергнуты обвинения и 
клеветнические показания на меня, но повторное следствие не встало на путь 
объективного разбора моего дела, а, наоборот, всячески его замазывает и 
прикрывает юридическими крючками, а именно: эксперты Душкин, Дедов, Калянова 
используются вновь, как свидетели (что незаконно), мне не предоставлено дачи 
объяснений по их показаниям, или очных ставок и пр. Свидетели с моей стороны не 
допрошены, я не допрошен подробно по показаниям арестованных и пр. и, наконец, 
мне снова предъявлено обвинение по ст. 58, п.п. 7 и 11, что явно неправильно и 
нелепо. Третий год скитаюсь я по тюрьмам от Москвы до бухты Нагаева и обратно,