потрудились придать делу хотя бы видимость чего-то серьезного. Все обвинение 
рассыпается в прах при первом же, даже самом поверхностном следствии. Но 
никакого следствия не было. Было истязание.

В мае 1955 года в заявлении в Главную военную прокуратуру с просьбой о 
реабилитации Королев писал о тех днях: «Во время следствия по моему делу я 
ничего не мог доказать и объяснить, так как следствие в то время велось в 
совершенно недопустимой форме и обстановке. Вернее было бы сказать, что 
никакого следствия по существу дела и предъявленных обвинений в то время не 
производилось.

Меня обвиняли во вредительстве в области новой техники, где я работал в то 
время. Более неправдоподобное и нелепое обвинение трудно себе представить, так 
как работа в области новой техники всегда была для меня целью всей моей жизни и 
любимым делом».

Каково же ему было тогда, в 38 м, если и семнадцать лет спустя он так волнуется,
 составляя это заявление, ведь волнение его отчетливо выступает за этими 
строчками, если и в 55-м душу его жжет горечь и обида за надругательство над 
ним, как над человеком и гражданином?

Очень плохо было ему тогда. Королев совершенно подавлен морально. Это видно из 
его письма к Ксении Максимилиановне. «Я сильно, очень сильно устал от жизни, – 
писал Сергей Павлович. – Я не вижу в ней для себя почти ничего из того, что 
влекло меня раньше... Тебя, может быть, огорчит столь резкое падение моего 
интереса к жизни вообще, но должен тебе сказать, что это вполне обоснованное 
положение. Во-первых, я не вижу конца своему ужасному положению. Будет ли ему 
конец скоро, в этом году? Никто не знает и, быть может, еще год, два и более 
суждено мне томиться здесь. Во всяком случае рассчитывать почти, наверное, 
нечего, затем, вообще на что можно рассчитывать дальше мне, ибо я всегда снова 
вероятный кандидат. Да, кроме того, это значит всегда отягощать твою и 
Наташкину судьбу. Я даже не знаю, сможем ли мы снова жить вместе, вернее, могу 
ли я и должен ли я жить вместе. Я боюсь об этом говорить и думать...»

Поскольку обвинение «на ногах не стояло», ему надо было срочно придумать 
какие-то костыли. Такими костылями – не только в деле Королева – в тысячах 
других дел были акты технической экспертизы. Причем, не спрашивали: «вредил или 
не вредил». Сам факт вредительства не обсуждался. Требовалось указать, «как 
конкретно вредил».

Слонимер назначил специальную экспертную комиссию по делу Королева. Составлен 
был акт за подписями четырех человек: Костикова, Душкина, Дедова, Каляновой. 
Позднее Королев напишет: «Этот акт пытается опорочить мою работу. Однако 
заявляю вам, что он является ложным и неправильным. Лица, его подписавшие, 
никогда не видели в действии объектов моей работы. Приводимые в акте „факты“ 
вымышлены...»

Откуда и как появилась эта четверка? Слонимер от подписи уклонился: человек-де 
новый, с Королевым работал очень недолго. Костиков подписал, не раздумывая. Он 
же привлек Душкина – нужен был хотя бы один человек, что-то понимающий в 
королевской тематике. Душкин был человек способный, а каждый способный человек 
кому-то мешает. Он очень боялся, что и на него могут написать донос, боялся 
ареста. Наверное, подумал, что подпись будет замечена «там», не столько 
доказывал вредительства Королева, сколько расписывался в собственной лояльности.
 Дедов работал в отделе Королева. Он был из рабочих, с большим трудом закончил 
институт, но инженера из него так и не получилось. Подписал, потому что 
начальство велело. Маруся Калянова была на взлете: фабричная девчонка кончила 
академию химзащиты, попала в РНИИ, а после ухода Николая Гавриловича Чернышева 
стала заведовать химическим отделом. Румяная, очень энергичная, наглая, 
уверенная: «зря у нас не сажают». В 37-м ее уже приняли кандидатом в члены 
партии и подпись ее под актом можно было рассматривать как исполнение 
партийного поручения: помочь товарищу Сталину разоблачать врагов народа.

Акт, подписанный этим квартетом 20 июля 1938 года, бил наповал:



«Методика работы Королева С.П. была поставлена так, чтобы сорвать выполнение 
серьезных заказов, путем создания определенных трудностей, запутывания существа 
дела, ведением кустарного метода работы и непроизводительным расходованием 
средств...»


Через полвека я нашел Марию Павловну Калянову. Вспоминали РНИИ. Она 
рассказывала, кто в какой комнате сидел, как одевался, ее прекрасная память 
сохранила много ценнейших мелких наблюдений, на которые лишь женщины способны. 
Когда стали вспоминать страшные давние годы, сказала убежденно: «Я не допускала 
мысли, что Клейменов, Лангемак, Глушко и Королев – враги народа».

Даже мысли не допускала!