Я спросил без паузы, среди беседы:

– Мария Павловна, вот вы говорите, что Королев был душевным, симпатичным 
молодым человеком. Вы совершенно не были связаны с ним по работе, значит, 
какое-либо соперничество исключается. Что же побудило вас подписать акт 
технической экспертизы для НКВД в 38-году? Ведь вы же не могли не понимать, что 
этим актом вы губите человека...

Разом вспыхнула:

– Какой акт?! Не помню... Не может быть...

Маруся, Маруся («Меня все в институте Марусей звали...»), я сам с этой книгой 
следователем стал и вижу: помните, все вы прекрасно помните. Просто не могли 
себе представить, что через пятьдесят лет отыщется эта проклятая бледная 
подпись и прошлое, приняв мое обличье, явится в вашу квартиру, что акт этот 
всплывет из пучин бездонного океана страшных бумаг тех лет – свидетельств 
слабости, если не трусости, трусости, если не подлости...

– Неужели там моя подпись? Просто не могу поверить... Очевидно, Пойда меня 
уговорил...

Да не судья я вам, Мария Павловна. Не обличения ради говорю все это, а с одной 
единственной целью: пусть всякий человек, и ныне взявший в руки неправедное 
перо, помнит: уберечься от правды невозможно, и есть на наше счастье среди всех 
судей, прокуроров и адвокатов – главный, никогда не ошибающийся судья, прокурор 
и адвокат – Время. А что потом уж страшней – кара людская или приговор 
собственной совести – каждый сам решит для себя...

Когда я уходил, Мария Павловна сказала несколько жеманно, тоном каким-то 
деланным, не искренним:

– Вы, право, так расстроили меня сегодня...

Но я поверил: я действительно ее расстроил.

Сколько раз вызывали Шестаков и Быков на допрос Сергея Павловича Королева, 
установить нельзя. Дело в том, что протоколы допросов чаще всего оформлялись 
лишь тогда, когда подследственный давал какие-либо показания. А если упрямился 
– что ж бумагу-то переводить...

В «Деле» Королева, хранящемся в архиве Комитета государственной безопасности, 
есть только два протокола допроса: от 28 июня – сразу после ареста – и 4 
августа 1938 года.

Вот в этом втором протоколе (отпечатан на машинке, дата дописана чернилами) 
говорится: Королев признал, что является участником антисоветской организации, 
в которую в 1935 году был вовлечен Лангемаком и в которой состояли Клейменов и 
Глушко.

Однажды, уже в 1945-м, он скажет Ксении Максимилиановне:

– Я подписал, потому что мне сказали: если не подпишу, вас с Наташкой погубят...


Читая дела ракетных и авиационных специалистов, репрессированных в 1937-1938 
годах, очень трудно обнаружить какую-либо закономерность в определении 
наказания. Поскольку все эти люди совершенно чисты, нельзя говорить о какой-то 
их вине. Можно рассматривать лишь количество обвинений, которые им 
предъявлялись. Однако за одно и то же «преступление» человека могли приговорить 
к десяти, а то и восьми годам лагерей, а могли и расстрелять. Расстреливали 
чаще лидеров, скажем, наркомов, их заместителей, крупных специалистов, которые 
объявлялись руководителями диверсионных группировок, как Клейменов, например. 
Но, скажем, Туполев и Петляков, названные руководителями вредительской 
«русско-фашистской партии» в авиапроме, остались живы, в то время как рядовые 
«члены» этой «организации» были расстреляны. Одни люди «признавались» во всем и 
«признание» это постоянно подтверждали. Другие «признавались», но потом 
отказывались от своих показаний. Третьи – единицы – ни в чем не «признавались». 
Но мера наказания в каждой из трех групп арестованных тоже была различна. Не 
зависела она и от того, называли имена «соучастников» или не называли. «Высшая 
мера» назначалась, надо думать, не только до начала следствия, но еще и до 
ареста человека, и поэтому, скорее всего, не могла быть обусловлена его 
поведением и показаниями.

В этой слепой и кровавой стихии, не имевшей каких-либо законов и правил, были 
неотвратимость и фатализм молнии или урагана. Страшная эта жизнь становилась 
еще страшнее оттого, что невозможно было ничего предвидеть, рассчитать, 
предположить развитие событий по некой схеме, работающей, пусть не по твоей, но 
хотя бы по какой-то логике. Ответить на все вопросы, объяснить, почему так или