| |
ординарна для него, неинтересна, а главное – длилась так долго, что требовать,
чтобы он запомнил свои жертвы, так же нелепо, как требовать от кассирши
универмага, чтобы она запомнила лица всех своих покупателей.
– Да я вообще не занимался следствием, – продолжал тем временем Шестаков, – я
был на оперативной работе.
– А в чем она заключалась?
– Ну, это уже наши профессиональные дела...
– Михаил Николаевич, но если вы не занимались следствием, зачем же вас в 1955
году вызывали в Главную военную прокуратуру, где состоялся разговор
малоприятный, помните? Дело Лангемака...
Темные глазки метнулись: он не ожидал, что я и это знаю. Движение было быстрым,
как щелчок затвора фотоаппарата, но он «засветился» в этот миг. Теперь я знал,
что он помнит Лангемака, и Королева тоже не может не помнить. Ну, слава богу, а
то мы уж было начали возводить на человека напраслину...
– Видите ли, я действительно давал показания по делу Лангемака, поскольку
однажды заходил в кабинет, где его допрашивали...
– Вот и славно! Расскажите, какой это был кабинет: большой, маленький, куда
окна выходили, какой свет, где сидел Лангемак, а где следователь?
Шестаков улыбнулся:
– Помилуйте, все это было пятьдесят лет назад. Неужели вы могли бы запомнить
комнату, в которую вы случайно зашли пятьдесят лет назад?
– Ну, хоть и пятьдесят лет прошло, но Лангемака вы помните. А Королева не
помните?
– А Королева не помню. Да, много лет пролетело... И не заметил, как годы бегут,
а сейчас вот здоровье никудышное, на днях опять в госпиталь кладут...
«Его в госпиталь кладут, – подумал я, – а подследственный его уже почти три
десятилетия лежит в кремлевской стене».
Из вежливости пришлось выслушать жалобы отставного полковника на нашу медицину.
На том мы и расстались с Михаилом Николаевичем.
Следователя Быкова разыскать не удалось, жив ли он – неизвестно. Единственный
человек, кто может сегодня рассказать о Королеве во время следствия – Шестаков.
Он не расскажет никогда. Я прочитал много дел того времени, дел, которые вели
следователи Клейменова, Лангемака, Глушко. Валентин Петрович Глушко неохотно,
кратко, но все-таки рассказал мне, что вытворяли с ним на Лубянке. Не думаю,
что для Королева были сделаны какие-нибудь послабления – кто бы и зачем делал?
Я не знаю точно, как все было с Королевым, но я знаю, что было с десятками
людей, равного с ним бесправия в то же время и в том же месте. Я ничего не могу
здесь доказать и никого не могу обвинить. Я могу только попытаться увидеть...
Когда Сергея Павловича Королева сразу же по прибытии на Лубянку утром 28 июня
1938 года ввели в комнату для первого допроса, он увидел молодого темноволосого,
черноглазого, симпатичного парня, примерно одних с ним лет и даже похожего на
него плотной, кряжистой фигурой.
– Вы знаете, за что вас арестовали? – спросил он, пожалуй, с ненужной для
первого вопроса надменностью в голосе.
– Нет, не знаю, – просто ответил Сергей Павлович.
– Ах ты не знаешь... твою мать!! – неожиданно страшно взревел симпатичный
парень. – Сволочь! Мразь! – с этими словами он смачно, поднакопив в крике
горячую слюну, плюнул в лицо Королева.
Королев бросился на него инстинктивно, не думая уже где он находится, кто перед
ним, но рывок его был, оказывается, предусмотрен. Размашисто – так вратари
выбивают мяч в поле – следователь ударил его сапогом в пах, мгновенно сбив с
ног. Потеряв сознание, Королев еще извивался какое-то время на полу, карябал
ногтями паркет, потом утих.
Когда он очнулся, рядом с парнем стоял еще один человек в белом халате. Он
наклонился к Королеву, хмуря брови, пощупал его пульс, помог встать и сказал
следователю:
– Страшного ничего нет.
|
|
