идет речь. Потом поняла: вещи Сергею в тюрьму. И в этот момент испугалась 
по-настоящему, глубоко испугалась за Сергея, за себя, за Наташку, вообще за всю 
будущую жизнь. Сколько надо собирать вещей и каких, она не знала, а спрашивать 
не хотела. Не то чтобы боялась, а не хотела, ей неприятно было всякое, пусть 
даже вынужденное, общение с этими людьми.

Обыск и сочинение протокола продолжались до утра: Сергей начал одеваться, когда 
за окном уже было совсем светло, позвенькивали трамваи. Написал доверенность на 
получение зарплаты. Надел кожаное пальто, то самое, гирдовское, вечное. Уходя, 
в прихожей обнял Ксану и, прямо глядя ей в глаза, сказал спокойно и просто:

– Ты знаешь: вины за мной никакой нет.




30


Мы знаем, он будет прекрасен, 1938 год, он не может быть иным...

    Прасковья Пичугина, депутат Верховного Совета СССР


Арест Королева санкционировал Рагинский – заместитель Генерального прокурора 
Вышинского. К великому сожалению Андрея Януарьевича, когда Ежова арестовали и 
трон Вышинского качнулся, Рагинским пришлось пожертвовать. Постановление на 
арест Королева писал Жуковский – это из ежовской «гвардии». Основания для 
ареста: показания Клейменова, Лангемака, Глушко – все трое называли Королева 
участником контрреволюционной троцкистской организации внутри РНИИ, «ставящей 
своей целью ослабление оборонной мощи в угоду фашизму». Следствие по делу 
нового «фашистского угодника» вели младшие лейтенанты, оперуполномоченные Быков 
и Шестаков.

Фамилия Шестакова нам уже, как вы помните, встречалась: от «липил» Лангемака. 
На мой запрос в управление кадров КГБ пришел ответ с указанием адреса Михаила 
Николаевича – оказывается, жив-здоров. Я немедленно к нему поехал,

Дверь отворил невысокий крепкий пожилой человек, с живыми карими глазами. На 
аккуратной голове его темные волосы резко, как словно бы это тонзура 
какого-нибудь монаха-иезуита, прерывались лысинкой чистого блеска. Михаилу 
Николаевичу шел 80-й год, но в движениях его не было ни старческой 
заторможенной немощи, ни мелкой прерывистой суетливости – спокойный, опрятный, 
сильный еще отставной полковник.

Познакомились. Со всей возможной деликатностью сообщил я о цели моего визита, 
упирая главным образом на то, что меня более всего интересует поведение 
Королева во время допросов. Каким он был: подавленным или, напротив, 
агрессивным, молчаливым, словоохотливым, оживленным, угрюмым?

– Какого Королева вы имеете в виду? – спросил в свою очередь Шестаков, глядя 
мне в глаза честным, прямым взглядом.

– Сергея Павловича. Из РНИИ. Впоследствии – Главного конструктора 
ракетно-космической техники...

– Не помню... Решительно не помню.

– Но ведь Королев сам называет вас своим следователем в письме к Сталину. 
Согласитесь, вряд ли, находясь в тюрьме, он рискнул бы писать неправду товарищу 
Сталину.

– Удивительно. Здесь какая-то ошибка...

– Но и в письме к вашему непосредственному шефу – Лаврентию Павловичу Берия 
Королев тоже называет вашу фамилию. Берия хорошо знал своих сотрудников, и, 
если бы это была неправда, он мог легко изобличить автора письма.

– Но я не помню Королева!

И вдруг страшная мысль в этот момент пришла мне в голову: а может быть, 
Шестаков говорит правду? Может быть, он действительно не помнит Королева? Может 
быть, раскрыв в январе 1966 года «Правду» и увидев портрет академика в траурной 
рамке, он не нашел знакомых черт? Но ведь это было бы страшнее ложных 
отпирательств! Я помню всех людей, кому я давал пощечину, даже мальчишек в 
школе. Существует только одно объяснение тому, что Шестаков забыл человека, 
которого он избивал (а что, как не побои, имелось в виду под термином 
«физические репрессии» в письме Королева к Сталину и Берия?): таких людей было 
много! Их было так много, что все их окровавленные лица превратились в памяти 
его в какой-то неразделимый мокрый красный ком. Эта страшная работа была столь