«псевдомарксистская» борьба, поиски «вредителей» и зависимость оценок 
объективных технических решений от политических симпатий их авторов дело 
загробят.

Королев не мог не чувствовать, что наступление на него идет уже давно и по 
всему фронту. В течение одного года – с лета 1937-го до лета 1938-го – 
неприятности и неприятности опаснейшие, если не сказать роковые, валятся на 
него как из рога изобилия.

Руководствуясь указаниями райкома партии, Королева, как человека «тесно 
связанного с врагом народа Эйдеманом», общее собрание членов Осоавиахима РНИИ 
единогласно исключает из членов Совета ОСО.

– Еще до этого Клейменов отзывает свою рекомендацию, данную Королеву для 
вступления в группу «сочувствующих». Когда один из сослуживцев попробовал 
возразить: «Королев – один из самых толковых людей в институте, делу предан 
беспредельно!» – ему спокойно возразили: «Мало быть толковым! Королев в 
общественных мероприятиях участия не принимает, на профсоюзные собрания не 
ходит. Вспомни: на демонстрации и маевки его не затащишь, да и с сотрудниками 
груб».

С 1 января 1938 года Королев уже не руководит отделом, – без объяснения причин, 
его переводят на должность ведущего инженера.

Атаки, как видите, идут со всех сторон: его обвиняют в грехах политических 
(«сочувствующий»), общественных (ОСО) и профессиональных (понижение в 
должности).

19 апреля 1938 года Королев пишет письмо в Октябрьский райком ВКП(б). Старается 
убедить в своих верноподданнических чувствах: «Я не представляю для себя 
возможности остаться вне партии»... Отмежевывается от «врага народа» 
Клейменова: «Мне он очень много сделал плохого, и я жалею, что взял у него 
рекомендацию»... Жалуясь, он предсказывает свое будущее: «Обстановка для меня 
создалась очень тяжелая. Прав я не имею никаких, фактически в то же время неся 
ответственность за всю группу... Я уже не могу работать спокойно, а тем более 
вести испытания. Я отлично отдаю себе отчет в том, что такая тяжелая обстановка 
в конце концов может окончиться для меня очень печально...» Говорит о самом 
дорогом, самом важном: «считая мое исключение неправильным, разрешить вопрос о 
моем пребывании в рядах сочувствующих, дать возможность продолжать работу в 
институте, где я работаю уже 7 лет над объектами, осуществление которых 
является целью всей моей жизни...»

Из райкома письмо это переслали в институт. Новый секретарь парткома Федор 
Пойда наложил резолюцию: «Разобрано на парткоме. Решено в сочувствующих не 
восстанавливать».

После ареста Глушко Королев понял, что и его арестуют непременно. Он чувствовал 
это. По отрешенности, с какой говорил с ним Слонимер, по улыбке Елены Наумовны, 
даже по тому, что механики на стенде старались как можно меньше контактировать 
с ним, вообще находиться в одном помещении.

А может, все это ему кажется, может быть, просто сдавали нервы: он чувствовал 
себя измазанным, вонючим, заразным, уязвимым для всевозможных унижений, которым 
он должен подвергнуться за что-то гадкое и позорное, чего он не совершал, но о 
чем все, кроме него, уже знают и ждут, что все это должно быть вот-вот публично 
объявлено. Да, да очень часто казалось, что его ареста ждут!

Пожалуй, единственным человеком, который ни в чем, ни в одной мелочи не изменил 
своего отношения к Королеву, был Евгений Сергеевич Щетинков. Он вообще вел себя 
так, словно ничего не случилось, разговаривал безо всякой оглядки, не боялся 
вспоминать и Клейменова, и Лангемака, и Глушко, в то время как для других людей 
они словно бы никогда и не существовали. У Щетинкова была репутация 
институтского юродивого, который и царю может говорить в глаза что думает.

– Ему хорошо, у него туберкулез, – со вздохом сказал о Щетинкове один из 
сослуживцев.

Евгений Сергеевич действительно был тяжело болен и внутренне подготовил себя к 
близкой смерти. Осенью и весной, набрав разной расчетной работы, уезжал он в 
Абастумани и там, в ласковых грузинских горах, пережидал смертельную для него 
московскую слякоть. И нынешней весной был он совсем плох, но не торопился с 
отъездом. Очень хотелось напоследок сделать что-то по-настоящему интересное, 
что переживет его самого и, кто знает, может быть, поможет понять всем этим 
«бдительным слепцам», что нельзя арестовывать Королева, а напротив, надо, чтобы 
он мог работать с полной отдачей своих уникальных (в этом Евгений Сергеевич был 
убежден) сил и способностей.

В самом начале апреля Щетинков закончил большую работу: «Перспективы применения 
жидкостных ракетных двигателей для полета человека». Сорок страниц: весовой 
баланс, аэродинамика с учетом влияния звуковых скоростей, куча формул, графиков