– он просчитал несколько вариантов...

Королев закрыл папку, прижал ладонью к столу, спросил грустно:

– Успеем ли, Евгений Сергеевич?

– А разве это важно?... Другие успеют...

– Не согласен, – твердо сказал Королев. – Я сам должен успеть... Намеченные еще 
с Глушко огневые испытания продолжались до начала лета. Работу осложняла 
кислота – опыта обращения с агрессивными жидкостями не было, механики ходили с 
обожженными руками, в дырявых спецовках: постоянно что-то просачивалось, 
протекало, лопалось. Королев уже отметил, что на каком-то этапе стендовых 
отработок непременно наступает вот такая черная полоса неповиновения металла, и,
 как ни бейся, она будет длиться положенное богом время, а потом сама собой 
кончится, Щетинков говорил, что это мистицизм, а Палло был с ним согласен. 
Сейчас они как раз вошли в эту черную полосу.

13 мая взорвались баки на ракетной торпеде 212, по счастью никто не пострадал. 
Председателем комиссии по разбору причин аварии назначили Тихонравова, чему 
Королев был очень рад: Михаил Клавдиевич не будет искать в этом деле 
«вредительства». Разбирались целый день. Через неделю Королев составил 
программу новых испытаний ракеты. Теперь нужно было очень постараться, чтобы 
что-то взорвалось. Опрессовку новой системы водой проводил Палло. Вырвало 
штуцер: давление высокое – до сорока атмосфер. Королев торопил механиков, ему 
хотелось поскорее вернуться к ракетоплану. Когда все отремонтировали, дал 
команду залить основные компоненты. Палло показал: подтекает.

– Я предлагаю проводить испытания, – бодро сказал Королев.

– Я не буду, – хмуро отозвался Палло.

– Это почему?

– Потому что все надо переделывать... Иначе, когда выйдем на расчетное давление,
 может рвануть.

– А может и не рвануть, правильно? – Королев обернулся к стендовикам Волкову и 
Косятову, ища у них поддержки.

Саша Косятов молча вытирал ветошью руки. Волков отвернулся.

– Александр Васильевич, но вы-то что молчите?! – спросил Косятова Королев.

– Ненадежно все это, Сергей Павлович, – подумав, сказал Косятов.

– Я сам буду проводить испытания! – взорвался Королев. Все хмуро разошлись по 
местам.

– Поехали! – крикнул Королев.

Палло не отрываясь смотрел на дергающуюся стрелку манометра. Громкое шипение 
заглушало все звуки и голоса. Потом звук этот сразу сломался, стрелка упала 
влево, Палло оглянулся и увидел: Королев стоит, прижав руки к лицу, и между его 
пальцами льется кровь. В следующую секунду Королев выбежал во двор, выхватил 
носовой платок, прижал к окровавленному лицу и упал. Тут же вскочил. Палло 
держал его за плечи. Волков побежал звонить в «скорую». Косятов раздобыл бинты.

Вырвавшийся кусок трубы ударил Королева в висок. Как выяснилось потом, он 
пришелся по касательной, оставив трещину в черепе. Спасли Сергея Павловича 
буквально миллиметры.

Когда приехала «карета скорой помощи» (так на старинный манер называли эти 
автомобили с красными крестами на боку), Королев попросил:

– Свезите в Боткинскую, у меня там жена работает. Знаменитая Боткинская 
больница для коренного москвича была тогда как бы и не в Москве, потому что 
настоящая Москва кончалась для него у Бpянcкoгo[60 - Ныне Белорусский.] вокзала.
 А дальше – новый стадион «Динамо», ипподром, Боткинская больница, и еще дальше 
– Петровский замок, Ходынка – какая же это Москва?..

В двухместной палате травматологического отделения пролежал он недели две. 
Страшная синяя гематома почти закрывала один глаз. Рядом с ним лежал молодой 
парень, спортсмен, которому ампутировали ногу. Он не хотел никого видеть и ни с 
кем разговаривать. Ксана приходила по нескольку раз на день. Приезжала мама.

Когда пришел Арвид Палло (он был единственным, кто навестил его в больнице), 
Сергей Павлович сказал:

– Ты был прав: надо переделывать...