| |
– Если хлопок и не загорается, значит, температура зажигания недостаточна, –
рассуждал Королев.
– Или нерасчетный режим подачи топлива, – добавил Глушко, – надо заменить
завихрители горючего и померить температуру, которую дают шашки. Когда мы
сможем это сделать? Завтра сможем?
В ночь со вторника на среду Глушко арестовали. Его бы раньше арестовали:
показания на него были, не говоря уже о том, что писал письма Герману Оберту –
лучшему ракетному специалисту западной Европы, да и кислота, которую разлил в
поезде, – вполне достаточно. Но в марте судили «антисоветский правотроцкистский
блок» во главе с Бухариным, и тюрьма на Лубянке была переполнена. А как раз к
концу месяца с правыми троцкистами все было уже кончено, с помещениями стало
полегче...
Когда Валентину Петровичу предложили одеться и он стал зашнуровывать
полуботинки, один из чекистов сказал тихо, так, чтобы не слышал второй, уныло
перетряхивающий книги:
– Одевайтесь теплее.
Слова эти словно приоткрыли люк в бездну. Ведь весна, уже совсем тепло,
«одевайтесь теплее» – это значит надолго...
– Мама, успокойся, это какое-то недоразумение, – он говорил Марте Семеновне то,
что говорили тогда все, к кому вот так приходили ночью...
В черной «эмке» ввезли его в просторный внутренний двор НКВД. Вылезая, он
заметил множество фургонов с надписью «Хлеб» и удивился, не понимая еще, что в
этих фургонах сюда привозят людей.
В камере сразу стали знакомиться. Из темного угла кто-то спросил с вызовом,
нервным, надтреснутым голосом:
– Ну и как?! Можете вы себе представить, что все мы – вот все эти люди – враги
народа?
– Не знаю, – устало сказал Валентин Петрович.
Несмотря на высокую оценку военными из академии разработок Королева, снова
начались преследования его ракетоплана. Если в первые годы работы РНИИ все
научные споры, хотя и были окрашены личными симпатиями, идущими от землячеств
или традиционного антагонизма военных и гражданских, оставались все-таки
научными спорами, то с 1937 года вся их объективная техническая суть начисто
испарилась. Королев конфликтовал с Клейменовым по принципиальным вопросам, но
сейчас помнили только то, что Королев конфликтовал именно с Клейменовым, а суть
конфликта никого не интересовала. Раз Королев конфликтовал с «врагом народа»,
его следует поддержать.
Сергеи Павлович находился в замешательстве. Ему очень хотелось расширить и
ускорить работы по крылатым ракетам и ракетоплану. И он понимал, что может это
сделать, встав на путь оголтелой политической спекуляции. Он должен был громко
сказать, что Клейменов и Лангемак мешали ему работать не потому, что не верили
в жидкостные ракеты, как оружие, не потому, что сомневались в реальности
ракетного истребителя-перехватчика в ближайшие годы, а потому, что они были
врагами, пособниками фашистов, сознательно приносили вред обороноспособности
страны. Но он не мог так сказать даже ради ракетоплана!
Он видел, как подобная демагогия губит сейчас реактивные снаряды. Как бы ни
относился к ним Королев, он понимал что работа эта нужная и перспективная.
Победоносцев убедил его, что из них может вырасти грозное оружие. Но теперь
после ареста Лангемака работы по реактивным снарядам затормозились, поскольку
их главным вдохновителем был «враг народа» Лангемак. Теперь, когда арестовали
Глушко, Костиков сразу припомнил Королеву «измену» с азотной кислотой. Ведь
«вредительство» Глушко как раз и состояло в борьбе с «большевистским»
кислородом в угоду «троцкистской» азотке. А раз Королев консолидировался с
врагом (в гитлеровской Германии даже глагол специальный придумали:
«пактировался», например «пактировался с евреем», «пактировался с коммунистом»,
стало быть, ты враг рейха), значит, как бы ни были полезны и совершенны его
разработки, они могли рассматриваться только как продолжение «вредительства».
Все это было настолько дико, что Королев, привыкший к горячим схваткам на
техсовете, к спорам до крика, теперь совершенно растерялся. Это были не научные
споры, а какая-то гнусная и вредная игра, в которую он играть не умел и учиться
не хотел.
Еще до рождения Сергея Павловича один из великих современников Королева
Владимир Иванович Вернадский напишет в письме к жене Наталье Егоровне очень
глубокую фразу: «... Я считаю, что интересы научного прогресса тесно и
неразрывно связаны с ростом широкой демократии и гуманитарных построений – и
наоборот». Королев фразы этой не знал, но чувствовал: вся эта
|
|
