ли коварному Гейдриху с «помощью» Бенеша сделать Тухачевского в глазах Сталина 
агентом вермахта? Вполне допустимо. При патологической подозрительности Сталина 
можно было состряпать что-нибудь и погрубее, он бы поверил. Поверил бы, потому 
что хотел поверить, ждал любого повода, чтобы поверить. На Западе в 50-60-х 
годах много писали о дьявольском немецком плане уничтожения верхушки Красной 
Армии. Но и тогда наиболее осведомленные историки понимали, что дело не в 
макиавеллиевских талантах немецкой разведки. Пауль Карелл, например, автор 
книги «Война Гитлера против России», писал:

«Гейдрих не был автором этой драмы, а всего лишь „ассистентом режиссера“. Его 
фальсифицированное досье не было основной причиной ареста и осуждения 
Тухачевского и его друзей, а всего лишь алиби для Сталина.

...Расправа над офицерским корпусом была результатом драматического процесса, а 
не просто грязной махинации».

Тухачевский погиб потому, что он должен был погибнуть обязательно. Он не мог не 
погибнуть, потому что, находясь в высших этажах власти, он не только слушал, но 
и думал, имел свое мнение, умел его отстаивать. Совершенно не важно, прав он 
был при этом или не прав. Сталин мог бы простить ему любую неправоту. Но не мог 
простить свободы мысли и души. Не мог простить, что Тухачевский говорит на 
иностранных языках, что любит скрипичный концерт ре-мажор Бетховена, что 
профессионально играет на скрипке и бьется над секретами рецептов лака лучших 
скрипичных мастеров, что читает стихи, что ездит за границу, что не охотно пьет 
на сталинской даче и плохо пьянеет, что не любит бороться с другими пьяными 
гостями по воле хозяина, а если тот очень настаивает, – быстро и ловко кладет 
их на лопатки. Нельзя простить того, как смотрит он в глаза, как говорит, как 
стоит, как сидит...

Через двадцать лет маршал Жуков, вспоминая Тухачевского, скажет:

– Огромного военного таланта человек. Умница, широко образованный, сильный, 
занимался тяжелой атлетикой и очень красивый... Удивительно был красив...

Вот почему Тухачевский должен был погибнуть.

Понимал ли он это? Наверное, чувствовал беду, но вряд ли думал о возможной 
гибели. Слишком дикой была бы эта мысль. Чувствовал беду в словах Молотова: «У 
нас нет должной бдительности к врагу...» – это за пять недель до ареста; в 
красных лозунгах Первомая 1938 года: «Искореним врагов народа – 
японо-германо-троцкистских вредителей и шпионов! Смерть изменникам родины!» – 
это за четыре недели до ареста; в призывах Хрущева на IV Московской 
партконференции – опять бдительность – это за два дня...

Во вторник 11 мая 1937 года, через пять дней после публикации той самой статьи 
с критикой теории «особенной» маневренности Красной Армии Ворошилов назначает 
Тухачевского командующим Приволжским военным округом. Это тоже был какой-то 
кошмарный ритуал: перед пулей – новое назначение. По тому же сценарию 
арестовали Якира: перевод из Киевского военного округа в Ленинградский, арест в 
поезде, расстрел. Трудно объяснить, но в практике этой есть что-то от блатного 
мира, что-то от убийств исподтишка.

Елена Николаевна Тухачевская с мужем и братом Николаем приехала на дачу в 
Петровское, чтобы повидаться с братом перед его отъездом.

– И до этого, – свидетельствует она, – в его служебной судьбе бывали назначения 
и перемещения. И ни у кого из нас не вызывало сомнений очередное. Но когда я 
увидела Мишу, поняла, что происходит нечто экстраординарное. Я никогда не 
видела его столь подавленным и удрученным. И обед за столом, обычно веселый и 
оживленный, проходил с ощущением неясного беспокойства. И что самое 
удивительное, прежде приветливые женщины, обслуживающие маршала и его семью, 
были надменны и откровенно враждебны. Они тоже что-то чувствовали и знали уже о 
происшедших переменах. Больше я никогда не видела Мишу...

Тухачевский был арестован 26 мая. Его следователем был Ушаков – Зиновий 
Маркович Ушиминский – один из самых страшных подручных Ежова. В 1956 году во 
время реабилитации красных генералов на документах «Дела» Тухачевского 
обнаружены были бурые пятна. Экспертиза установила, что это – человеческая 
кровь. Мне кажется, что Михаил Николаевич признал себя виновным не потому, что 
его били. Тухачевский за свою бурную жизнь всякого повидал. Да и самого его 
вряд ли правильно было бы причислять к людям мягким. Подавление антоновского 
мятежа долго помнили – огнем и мечом прошел он по Тамбовщине. Не такой это был 
человек, которого враз мордобоем поломать можно. Думаю, он подписал все наветы, 
спасаясь от невероятного, никогда дотоле непережитого унижения, когда 
мальчишки-лейтенанты могли кричать на маршала, срывать звезды с петлиц, когда 
надо было рукой поддерживать галифе, потому что ремень был изъят, когда 
собственный расхристанный вид в неподпоясанной гимнастерке вызывал в нем 
врожденный протест истинного офицера и человека безупречной аккуратности. 
Протоколы, мне думается, подписывал он из брезгливости, от нежелания видеть 
Ушакова, общаться с ним в любой форме, от чувства гадливости ко всему