сбивчиво:

– Случайно предложили билеты... Неудобно было отказать... Где мы встретимся 
после спектакля?..

– А зачем нам встречаться? – насмешливо спросила Ксения. – Меня проводят, – и 
она покосилась на своего попутчика. Тот склонил голову. На нем была такая новая 
портупея, что он скрипел при ходьбе.

– Нет, мы поедем вдвоем, – зло сказал Королев.

Куда он сплавил свою даму – неизвестно, но, проявив незаурядное упорство, 
Ксению Максимилиановну увез из театра сам. Был очень зол. Нет, не на нее, на 
себя, конечно. Он не привык, не умел проигрывать...

Женщин Королев любил, но сколько бы он ни увлекался, никогда не позволял им 
занять первое, главное место в своей жизни. Мальчиком, прочитав «Тараса Бульбу»,
 он не понял порыва Андрия, так же как в зрелые годы всегда искренне недоумевал,
 когда слышал: «Он ради нее бросил все...» Как это? Женщины не имели никакого 
отношения к его планам, устремлениям, трудам. Не было женщины, ради свидания с 
которой он отменил бы совещание, эксперимент, командировку.

И в этом они были очень непохожи с Щетинковым, тихим вздыхателем, романтиком. 
Жену к нему он не ревновал. Может быть, потому, что видел ее равнодушие к 
Евгению Сергеевичу. Да потом ревность могла помешать их работе. Пока что ей 
мешало то, что комната Ксении и дочки была проходной. Надо что-то придумать. 
Придумал: прорубить еще одну дверь из коридорчика прямо в его комнату. Призвал 
на помощь тестя. Максимилиан Николаевич в ту пору работал в Московском 
институте инженеров транспорта и сам был инженер неплохой, рукастый, умелый. 
Вдвоем с помощью маленькой одноручной пилы, которую принес Макс, они сокрушили 
стену и навесили узенькую дверь.

Теперь могли работать сколько угодно. Просыпаясь ночью, Ксения Максимилиановна 
часто слышала их споры: наступал всегда Королев, Щетинков оборонялся. Иногда 
шептались, впрочем, редко. Слов не было слышно, но Ксения Максимилиановна знала,
 что говорят они о политике, об аресте Тухачевского и других знаменитых 
командиров Красной Армии. Страшные эти события переворачивали буквально все их 
представления, ничего нельзя было понять, ни во что верить. Щетинкову Сергей 
доверял. С ним можно было об этом говорить. Едва ли не с единственным.

Сегодня нам это не легко себе представить, но арест Тухачевского и его 
соратников, равно как и все предыдущие и последующие аресты, не обсуждались. 
Это была запретная для разговоров тема. И на собраниях и митингах тоже никакого 
обсуждения не было – только осуждение, всеобщее и безусловное. Усомнившийся – 
завтрашний враг. Инакомыслящий – враг сегодняшний.

Изолировавшись окончательно в своем домашнем конструкторском бюро, Королев 
усилил режим секретности: ракетоплан был последним словом военной техники, а 
потому входить в комнату Ксане не разрешалось, даже маленькую Наташку не 
пускали.

– Сделайте еще уборную секретной! – кричала через дверь Ксения Максимилиановна.

Работа Сергея не нравилась ей. И не в том дело, что занят он круглосуточно, что 
дома сидит каждый день заполночь. Нет. Ей казалось, что он вообще занимается не 
тем, чем надо заниматься. Сергей умный, хорошо думает, быстро соображает. Ему 
надо заниматься наукой. Не ракетами этими, а настоящей наукой. Она смотрела его 
книжку. Какая там теория? Один Циолковский, а остальное – голая инженерия. И 
секретность эта какая-то ущербная, плебейски приземленная. Настоящая наука не 
может быть секретной...

Не то чтобы секретность так уже мешала Ксении Максимилиановне, нет, просто она 
презирала ее, Сергей это чувствовал и это накапливало в нем трудно скрываемое 
раздражение. Заглядывая из окна его Конюшковского кабинетика в будущее, можно 
увидеть, что Королев всегда любил не то чтобы саму секретность, а скорее ее 
ритуалы, секретный оккультизм, всю эту игру, в которую с такой убежденной 
серьезностью начинают играть, словно мальчики, взрослые мужчины. Секретность 
делала его непохожим на других, наделяла его работу неким новым, возвышающим ее 
свойством. Наверное, объяснить это можно тем, что и в середине 30-х годов, как 
и в середине 20-х, очень многие военные и штатские специалисты-вооруженцы 
серьезно к ракетной технике еще не относились. Но ведь несерьезную работу 
засекречивать не будут. Таким образом, сам факт засекречивания был и фактом 
признания важности работы. Поэтому Королев всячески стремился засекретиться: 
так было полезнее для Дела.

Немало еще предстоит нам говорить о «карьеризме» Королева, о его «борьбе за 
престиж». Было, все было, и карьеризм, и борьба. Не любил, не хотел быть вторым,
 третьим, десятым. И не был! Но не мог представить себе, как можно быть первым 
не по делам, а по знакомству, связям, родству. Королев очень хотел вступить в 
партию. Укрепило бы это его позиции в институте? Безусловно! Карьеризм? Если