оценивать формально, да, карьеризм. Но в партию он хотел вступить, чтобы на 
равных разговаривать с Клейменовым, Лангемаком, Костиковым. Чтобы воевать с 
ними в партийном бюро. Чтобы пойти в райком, горком, в ЦК, наконец, убедить в 
своей правоте, найти единомышленников, двинуть дело вперед. Он ощущал себя не 
то, чтобы человеком второго сорта, но все-таки уязвимым, которому в любой 
момент могли сказать: «А это мы решим в партийном порядке, это – не твоего ума 
дело...» Его очень обижало, что многие институтские партийцы в ответ на его 
просьбу дать ему рекомендацию в партию от разговора этого уходили. Он понимал: 
комсомольцем не был, не воевал, из семьи интеллигентов – все это не лучшие 
данные для вступления в партию. Он числился в «сочувствующих» – была такая 
социально-политическая прослойка, отстойник для кандидатур спорных.

Мало кто задумывался над тем, что воевать он не мог просто по малолетству, что 
жил и воспитывался в семье, где честно и трудно зарабатывали свой хлеб. Он не 
мог не видеть, как чисто формальные строки биографии становились определяющими, 
когда решалось, насколько ценен этот человек для Советской власти, как нередко 
формальные признаки перечеркивали действительную суть. Он не мог не видеть, что 
многие коммунисты «от станка» или «от сохи» только благодаря этому «от» и стали 
коммунистами, а на самом деле таковыми, строго говоря, называться не могут, и 
он, беспартийный, предан делу Ленина-Сталина не только не меньше, но заведомо 
больше их. Он не мог не замечать, что во всяком своем движении вперед он 
постоянно натыкается на часто не высказанные, но тем не менее вполне реальные 
попреки в том, что нет у него рабоче-крестьянского происхождения, той 
чистопородности™, которая делала бы его окончательно «своим» в глазах борцов за 
чистоту рядов, вроде Костикова.

Но беспартийность создавала для него подчас и вполне реальные трудности в 
главном – в работе. Для того чтобы иметь доступ к секретной работе, 
беспартийному, пусть даже и «сочувствующему», надо было получать 
«поручительство» от члена партии. С этим тоже возникла неувязка, Королев 
понимал, что может и здесь напороться на отказ, а этого ему очень не хотелось. 
В конце концов «поручительство» ему написал бывший сосед – Валентин Николаевич 
Топор, его квартира была как раз под квартирой Баланина. (Очень скоро после 
этого Королева арестовали, а у Топора были крупные неприятности – чуть не 
исключили из партии. Отделался строгим выговором за «потерю политической 
бдительности».)

И еще одна рана была нанесена в то время его самолюбию. В конце октября 1935 
года научно-технический совет РНИИ представляет Королева к званию профессора по 
специальности «Крылатые и бескрылые ракеты». Владимир Петрович Ветчинкин 
отослал в Высшую аттестационную комиссию (ВАК) свой отзыв, в котором отмечал, 
что Королев играет в РНИИ ведущую роль и звание ему безусловно присудить надо. 
Стеняев, формальный начальник, тоже приложил бумагу: «Тов. Королев по своему 
складу имеет большую склонность к экспериментальной и конструкторской работе». 
В ВАК посмотрели послужной список и тоже вроде бы решили, что претендовать на 
профессорское звание Сергей Павлович имеет право. Но экспертная 
машиностроительная комиссия под председательством Бориса Николаевича Юрьева, 
того самого любимейшего ученика и зятя Николая Егоровича Жуковского, который 
читал Королеву лекции в МВТУ, представление РНИИ «зарубила». В протоколе были 
написаны слова обидные: «Ввиду отсутствия у инж. Королева научного труда, 
равноценного кандидатской диссертации, рекомендовать ВАК отклонить присвоение 
ученого звания профессора».

– Отзыв профессора Ветчинкина чрезмерно преувеличен, – сказал Юрьев на 
заседании ВАК в октябре 1937 года.

– Достаточно, наверное, старшего научного сотрудника ему присвоить? – спросил 
Межлаук, он был председателем ВАК.

– Я знаю Королева, он, конечно, не профессор, – добавил Александр Иванович 
Некрасов, замечательный механик, который только что сам получил в МГУ 
профессорское звание и к новым кандидатам относился болезненно.

На том и порешили: отклонить. Обидно. Даже очень обидно. Уж лучше и вовсе не 
представлять, не позориться. И опять-таки звание нужно для авторитета, а 
авторитет – для Дела. Дело-то разворачивать надо...

И он начал разворачивать! Быть может, именно в это время, накануне рокового для 
него 1938 года, впервые проглядывает в его действиях хватка будущего Главного 
конструктора столь ясно. Теперь, когда ракетоплан входит в тематический план 
института, он заканчивает домашние бдения с Щетинковым и почти всех своих людей 
бросает на эту работу. Щетинков занимается теперь выбором органов управления и 
расчетом объемов и весов баков. Орлов ведет прочностные расчеты, Засько – 
предварительные прикидки устойчивости и всю аэродинамику. Палло конструирует 
отдельные узлы, доглядывает за их производством и начинает стендовые испытания 
системы питания: измеряет расходы горючего, перепады давления, смотрит, как 
работают краны, проверяет систему зажигания. От связки двигателей пока 
отказались: надо научиться работать с одним; ОРМ-65 – опытный ракетный мотор 
конструкции Глушко, его решено поставить на ракетоплан.