| |
Королев ушел, Клейменов спросил:
– И на кой черт нам этот Турксиб? Разве это оружие?
– Разумеется, это не оружие, – сказал устало Лангемак. – Надо рассматривать всю
эту установку как своеобразный испытательный стенд для отработки двигателей и
систем управления.
– Но ведь спросят-то с нас ракету! Ракету-то он сделает?
– Думаю, что не сделает. Впрочем, Королев непредсказуем...
Позади все полигонные хлопоты, бесконечные пререкания с производственниками,
нудные дни холодных испытаний, когда в самом неподходящем месте начинает или
свистеть, или капать, и сколько ни переделывай, – свистит и капает, хочется
взять кувалду и разнести все эти трубопроводы к чертовой матери! Все это уже
позади, слава богу: наступил день первого пуска.
Щетинков очень нервничал. Королев нервничал еще больше, но успокаивал
Щетинкова:
– Евгений Сергеевич, поверьте, что не в ракете сейчас дело. Ракета полетит,
куда ей деться? Надо проверять не ракету, а всякие мелочи, которые могут
подвести...
И он проверял. Готова ли кинокамера для фотосъемки? Работают ли самописцы
движения рулей? Не отсырела ли шашка дымового трассера, который поможет точно
определить траекторию? Механики по его указке мазали мыльной пеной штуцера
воздушных баллонов, следили, не надуется ли где перламутровый мыльный пузырь –
сигнал того, что магистраль «травит». Ракета лежала на тележке в легком облачке
кислородных паров. Было тепло, и жидкий кислород надо было доливать в крылья
ракеты, где размещались баки окислителя – на 216 стоял уже более мощный
двигатель 02, потомок того, который делал еще Цандер.
Наконец, все было готово. Подрывная машинка запалила пороховые ракеты тележки,
которая понеслась вперед с оглушительным визгливым треском, оранжевое пламя
ударило из хвоста ракеты, и вот она уже сорвалась с тележки и полетела –
летит! – все круче забирая вверх. Сначала Щетинков беззвучно завыл от восторга,
но тут же вой этот сменился таким же беззвучным воплем досады: уж чересчур
круто пошла она вверх. Ракета сделала эффектную «мертвую петлю» и с громким
взрывом врезалась в землю. Стало очень тихо.
– Вот вам и ГПС – грустно сказал Королев. И тут же добавил бодро, – но летает!
Значит, надо учить ее летать!
– Пока мы ее выучим, она нам голову оторвет, – хмуро насупился «Щетинков. –
Откуда это непонятное влечение к „мертвым петлям“?
– Откуда? – переспросил Королев. – Все оттуда же: нет надежной системы
управления.
Из четырех ракет 216 только две взлетели с тележки, – тогда это уже считалось
удачей.
Королев был очень увлечен этими пусками и вообще жидкостными ракетами, поэтому
все удивились, что с не меньшим рвением он взялся и за ракеты, пороховые, на
некоторых после полетов в Ленинграде с ускорителями Дудакова он вроде бы
поставил крест. А вернулся он к ней не случайно. Что там ни говори, но деньгами
его попрекали справедливо: такая ракета, как 216, стоила многие тысячи рублей.
Пороховые ракеты по устройству были значительно проще, поэтому втискивать их в
план производства было легче. И стоили они много дешевле жидкостных, а
«уложиться в смету» Королеву все время удавалось с большим трудом: на все
работы он получал 190 тысяч рублей в год. Сергей Павлович вызвал к себе за
фанерную перегородку Дрязгова и сказал очень строго:
– Михал Палыч, я разрешаю вам заказать восемь ракет. Ну, девять. А все
остальное – из вторичного сырья. Да, да, не удивляйтесь. После вчерашнего пуска
камера сгорания должна быть цела, ракета ткнулась носом. Где камера?
– Так ведь темно уже было, Сергей Павлович. Как ее в лесу найдешь ночью...
– Чтобы завтра камера была, – он не повышал голоса, но какая-то особая
модуляция превращала простую, ровно произнесенную фразу в приказ.
Дрязгов был рад, так как думал, что больше шести ракет Королев ему заказать не
позволит. Дрязгов вообще был оптимистом и считал, что ему всегда везет, а
выгородка за фанерой вообще для него счастливое место. Первый раз Миша попал
туда студентом пятого курса МГУ. Здесь, за фанерой, Королев прочел ему
вдохновенную лекцию о великом будущем крылатых ракет.
|
|
