хоть на полдюйма ниже себя. Читая отчет совсем молоденького, только что 
пришедшего с мехмата Миши Дрязгова, который по собственному наитию после каждой 
формулы непременно ставил точку с запятой, Георгий Эрихович спрашивал с 
рассеянной улыбкой:

– Скажите, пожалуйста, Михаил Павлович, а другие знаки препинания Вы, очевидно, 
просто не уважаете?

Но тут же, взглянув на залитое краской лицо Дрязгова, старался смягчить свой 
укол:

– Вы не возражали бы, если бы Вашу работу мы сумели бы опубликовать? – Лангемак 
редактировал сборник трудов РНИИ, напечататься в котором для молодого инженера 
было большой честью.

На такие пассажи Королев был не способен. Доведись ему, он бы спросил Дрязгова:

– Какого черта вы наставили везде эти дурацкие точки с запятой?!

Лангемак никогда не поминал даже черта, не говоря о других персонажах, 
населявших лексикон выпускников школы мичманов.

Именно такой человек и нужен был для спокойствия РНИИ. Лангемак сумел утвердить 
на техсовете, где он регулярно председательствовал, такой план работы института,
 который в общем, всех устраивал, а если кого-то (Королева, например) по 
каким-то частностям и не устраивал, сумел доказать необходимость временных 
жертв. Когда все сидели по своим комнатам, думали, считали и чертили, споры 
могли возникать чисто творческие, благотворные. Сыр-бор разгорался, когда 
начинали делить загрузку опытного производства, но и тут Лангемак со своей 
мягкой иронией, никогда не выражая даже тени неуважения к чужой тематике, умел 
отыскать вроде бы опять всех устраивающую золотую середину. Когда раньше 
распоряжения исходили от Клейменова, они часто вызывали раздражение еще и 
потому, что Клейменова в ракетных делах считали человеком некомпетентным. В 
Лангемаке все признавали специалиста, несогласие с ним могло вызвать сожаление, 
досаду, даже злость, но все эти чувства лежали уже как бы в иной плоскости 
взаимоотношений. Они могли привести – и приводили! – к ожесточенным спорам на 
техсовсте, но не к склокам. И действительно, страсти постепенно стали остывать, 
и вся институтская жизнь постепенно стабилизировалась.

Перед корпусом разбили цветник, наняли специально садовника, который за ним 
ухаживал, расставили скамейки, отдыхали там после обеда, а иногда даже 
проводили собрания. Столовую организовали прямо на территории института. 
Руководил ею некий Барабошкин, большинство считало, что «Барабошкин кормит 
хорошо» и «лучше Барабошкина все равно ничего не найдем».

Ленинградцы получили многоквартирный дом на Донской улице. Знакомых у них в 
Москве было мало, и чреда новоселий превратилась в чреду вечеринок сослуживцев, 
на которых за выпивкой и патефоном противоречия стирались, недоразумения 
разрешались и обиды улетучивались. Жить Стало как-то веселее, особенно бывшим 
гирдовцам, у которых инженерная ставка подскочила с 80 рублей до 350! Примерно 
столько платили в знаменитом ЦАГИ.

Наладили дело с транспортом. Теперь были грузовики с крышей и скамейками, 
которые каждое утро забирали ленинградцев с Донской и москвичей с Новинского 
бульвара и Сухаревки, везли в Лихоборы. Клейменов получил квартиру в Доме 
правительства на набережной и ездил, конечно, не на грузовике, а на 
персональном «форде». А Королев – на грузовике. Но он не завидовал ему. Королев 
искренне начинал верить, что все, наверное, к лучшему, потому что освобождение 
от административных забот позволяло теперь ему все ближе и ближе подбираться к 
живому и любимому делу, все больше засасывало оно его чувства и мысли и 
превращало жизнь в то высокое и постоянное напряжение, желаннее которого ничего 
для него на свете не было.