ладить с Лангемаком. Королев мог накричать, Лангемак никогда не повышал голоса. 
Королев мог обидеть, Лангемак только высмеять. Стихией Королева были 
производство, металл, конкретная конструкция. Лангемак предпочитал книги. 
Королев любил чертить. Лангемак – считать. Королев с необыкновенным жаром 
добивался, чтобы его поняли и после этого поддержали. Лангемак холодно говорил: 
«Если вы не поняли, выполняйте, что вам приказано». Королев был гениальный 
технарь. Лангемак был талантлив вообще. Возможно, если бы дело их сблизило, они 
могли бы подружиться. Но они занимались разными делами и подружиться не успели.

Человек талантливый вообще часто имеет биографию причудливую. Лангемак родился 
в сугубо штатской семье преподавателей иностранных языков в городке 
Старобельске под Харьковом – таком маленьком, что все жители там здоровались 
друг с другом. Отец его был немец, мать – швейцарка, оба приняли русское 
подданство, и сын их говорил по-немецки и французски так же легко и чисто, как 
по-русски. В Елизаветграде[38 - Ныне г. Кировоград. Новейшие изыскания 
историков ракетной техники ставят под сомнение официально признанные сведения 
биографии Г.Э. Лангемака. Открылась анкета 1921 года, написанная рукой самого 
Георгия Эриховича, согласно которой он родился не 8 июля 1898 года в 
Старобельске, как написано в разных книгах, а 21 июля 1895 года в Елизаветграде.
 Историки спорят.] он окончил классическую гимназию и решил идти по стопам 
родителей – стать лингвистом, изучать японскую филологию. В Петроградском 
университете проучился он только несколько недель, после чего должен был 
сменить филологию на баллистику: призыв в армию осенью 1916 года усадил его на 
скамью школы мичманов. Но, как талантливый человек вообще, он стал хорошим 
морским артиллеристом, служил в береговой обороне Финского залива. Когда его 
демобилизовали, а точнее, когда всякая оборона, и береговая, и не береговая 
стала разваливаться, он вновь попытался стать человеком гражданским. Вернувшись 
домой, поступил в Одесский университет. В тревожную смутную зиму 1918-1919 
годов они могли встретиться в Одессе – студент Лангемак и два мальчишки: 
Валентин Глушко и Сергей Королев, но встречу эту гражданская война отодвинула. 
Весной 1919-го Георгий Лангемак ушел добровольцем в Красную Армию и, оставаясь 
человеком талантливым вообще, быстро вырос в Кронштадте от командира батареи до 
помощника начальника артиллерии всей крепости: он понял, что с японской 
филологией, очевидно, ничего не выйдет, что написано ему на роду стать 
артиллеристом. Впрочем, и артиллерийская, и всякая другая его карьера могла 
прерваться навсегда, когда во время знаменитого мятежа его арестовали, но не 
расстреляли, а до поры посадили на гауптвахту. Выпустили его оттуда красные 
матросы.

Дальше путь чисто армейский: Военно-техническая академия имени Ф.Э. 
Дзержинского в Ленинграде, Севастополь, помощник начальника артиллерии всего 
черноморского побережья.

Но было нечто, отличающее его от обычных офицеров-артиллеристов. Еще в 
Ленинграде познакомился он с Тихомировым и его реактивными снарядами и крепко 
задумался о будущем артиллерии. Математика доказывала, что если 
усовершенствовать реактивный снаряд Тихомирова, то эффект может получиться 
невероятный, труднопредсказусмый. Тихомиров и друживший с ним командующий 
Ленинградским военным округом Август Иванович Корк добились перевода Лангемака 
в ГДЛ как ценнейшего специалиста по внутренней баллистике. Сделать это, 
очевидно, было не просто, поскольку ГДЛ была организация секретная, а Лангемака 
в 1922 году за венчание в церкви исключили из партии. Так стал Георгий Эрихович 
ракетчиком.

Если молодого Королева, который не скрывал своего равнодушия к пороховым 
ракетам, Клейменов – выпускник Военно-воздушной инженерной академии (ВВИА) – 
признавать и авиационным специалистом не хотел, то за своим ровесником 
Лангемаком – кадровым офицером – первенство в пороховых делах он признал охотно.
 Сферы влияния таким образом не пересекались. Спокойная сдержанность Георгия 
Эриховича позволила ему быстро найти общий язык и со старыми гирдовцами, и с 
новыми военными инженерами из ВВИА РККА.

– В нем поражала его внутренняя культура, знания, эрудиция как в технике, так и 
в гуманитарных науках, – вспоминал Тихонравов. – С ним было чрезвычайно приятно 
разговаривать...

– Мне лично в жизни не приходилось больше встречать таких собранных людей, 
умеющих организовать не только свою работу, но и работу своих помощников. Когда 
потом я читал «Хождение по мукам» Алексея Толстого, то часто думал о том, что 
Рощин похож на Лангемака, – вторил Тихонравову Победоносцев.

– Георгий Эрихович был прекрасным оратором, владел литературным языком и его 
выступления приятно было слушать. А еще лучше он писал, – говорил Глушко.

Очевидно, и Королев подпал под обаяние личности Лангемака. Королев высоко ценил 
знания, профессионализм, внутреннюю дисциплину – здесь у Лангемака было чему 
поучиться. Единственно, чего никак не мог Королев – просто в силу своего 
темперамента – принять в Лангемаке, так это его особую, очень вежливую и 
чуть-чуть высокомерную иронию, очевидно, унаследованную им от морских офицеров 
старой школы, которые полагали всех прочих военных (а штатских – тем более!)