совершенно правильно связывалось с исследованием реактивных аппаратов. В этой 
области следует широко развернуть работу.

Такой запевке Королев очень обрадовался. Вопрос сразу был поставлен 
принципиально: какой дорогой идти в стратосферу? И сколько бы ни расписывали 
теперь преимущества самолетов, шаров-зондов и стратостатов, на них, как клеймо, 
стояло убийственное слово «потолок». Не какой-нибудь технически 
труднопреодолимый, до времени не побежденный инженерией потолок, а потолок 
теоретический, выше которого не прыгнешь, как ни старайся. У ракеты не было 
такого потолка. Более того, чем выше поднималась она, чем меньше отличалась 
окружающая ее среда от пустоты, тем с большим эффектом работал ракетный 
двигатель. Победа ракеты в стратосфере была предопределена самой ее природой.

Королев воспринимал доклады, в которых воспевались шары-зонды и различные 
наземные методы изучения стратосферы, спокойно, без запала. Они не раздражали 
его, как прежде. Он не считал стратостаты своими возможными соперниками. Это 
были скорее союзники, они работали на него, они давали ему, пусть очень 
приблизительные, частные, отрывочные, но все-таки хоть какие-то данные о 
природе нижней границы стратосферы. Каждый доклад старался преломить он через 
свою ракетную призму, из каждого сообщения извлечь нечто полезное для своей 
настоящей и будущей работы.

А полезного было очень много. Профессор М.А. Бонч-Бруевич говорил об 
электромагнитных волнах для изучения атмосферы, Н.И. Леушин – о происхождении 
радиопомех – это надо знать для организации связи со стратопланом. Следом – 
сообщение о внешних и внутренних магнитных полях земного шара – как повлияют 
они на бортовую навигационную аппаратуру? Абрам Федорович посвятил свое 
выступление загадочным космическим лучам. Но для того чтобы понять их природу, 
надо подняться, или, в крайнем случае, поднять приборы на высоту не менее 
80-100 километров. Но ведь никакой стратостат туда не доберется! Значит, 
изучение космических лучей возможно только с помощью ракет. Правда, Иоффе 
предупредил, что еще совершенно не ясно, как будут действовать эти лучи на 
материал конструкции. И это тоже надо учитывать при проектировании ракет. О 
космических лучах говорили и молодые физики: Д.В. Скобельцын и С.Н. Вернов. Мог 
ли знать он тогда, что много лет спустя дороги жизни сведут их вместе – 
Королева и Вернова, что аппаратура его первых межпланетных станций принесет 
академику Сергею Николаевичу Вернову славу одного из открывателей радиационных 
поясов нашей планеты. О космических лучах, разбирая их биологическое 
воздействие, говорил и известный генетик Н.К. Кольцов. Об этой среде, чуждой 
жизни, рассказывал Г.М. Франк, а Л.А. Орбели выступил с подробным и 
обоснованным «Планом научно-исследовательской работы по вопросу о влиянии 
стратосферных условий на организм человека и животных». В этом докладе 
разбирались даже требования, которые должны предъявляться к скафандру будущего 
стратонавта. 2 сентября 1960 года Михаил Клавдиевич Тихонравов записал в 
дневнике: «Ездили в Томилино: С.П. (т.е. Королев. – Я.Г.), я, Феоктистов и 
Б(ушуев). Поучительно». Тогда, слушая рассказ главного конструктора скафандров 
Семена Михайловича Алексеева, разглядывая сине-зеленые забрала светофильтров, 
мог вспомнить Королев, что в далеком 1934-м, в Ленинграде, уже шел разговор об 
этих светофильтрах, ставили задачи оптикам, требовали рекомендаций от окулистов,
 уже тогда думали о том, как будет смотреть человек из космической бездны на 
небо, звезды, на родную планету.

Орбели в своем докладе был настроен отнюдь не оптимистически, скорее даже 
мрачновато:

– Исчерпать ту программу научных исследований, чисто физиологических, которая 
должна быть в кратчайшее время осуществлена в связи с быстрым развитием 
стратосферного дела, нет возможности. Нет физиологического вопроса, который бы 
здесь не был актуален...

Особенно внимательно слушал Сергей Павлович доклад А.А. Лихачева о влиянии на 
организм больших ускорений. Стремительность памятных ему нахабинских стартов, 
безусловно, создавала те самые перегрузки, которые, по словам докладчика, 
«несомненно могут оказать весьма значительное, а в некоторых случаях и роковое 
воздействие на человеческий организм». Лихачев был одним из тех сотрудников 
1-го Ленинградского медицинского института, которых увлек своими идеями горячий 
пропагандист космонавтики профессор Н.А. Рынин. В 1930 году при Институте путей 
сообщения Рынин и его молодые друзья медики построили две центрифуги. Первая, 
маленькая, с радиусом 32 сантиметра, давала 2800 оборотов в минуту. На ней 
испытывали насекомых и лягушек. Вторая, побольше, с метровым радиусом, давала 
300 оборотов – тут ставили опыты с мышами, крысами, кроликами, кошками, даже 
птиц крутили: чижей, голубей, ворону. Были получены интересные данные о влиянии 
величины и продолжительности воздействия перегрузок.

В докладе Лихачева мы опять находим блестящие примеры научного предвидения:

«Для изучения влияния перегрузки в зависимости от ускорения исследование при 
помощи центробежных машин вполне целесообразно» – через много лет создаются 
специальные центрифуги для тренировки космонавтов, проверки аппаратуры и 
оборудования космического корабля.