изменение жеста и постановки фигуры двинулось не в том направлении, как было в 
действительности, и мы не имели бы некоторых величайших произведений искусства. 
И все же именно от живописца, который привел композицию, рисунок и жест к 
наибольшей округлости, исходит как бы дух беспокойства о переменах. Разве не о 
возможности прямолинейного движения по касательной к кругу и не о выходе за 
пределы – безразлично, картины или сферы Земли – напоминает подобный движению 
лебединой шеи жест ангела из «Мадонны в скалах», долгое время находившейся у 
францисканцев капеллы св. Зачатия в Милане? С такой же упорной настойчивостью 
об этом не свидетельствуют разве апостол Фома в «Тайной вечере» или 
«Креститель», которого кардинал Арагонский и его секретарь видели у Мастера в 
Клу незадолго до смерти последнего? Если же из осторожности все это отнести к 
простому случайному совпадению произвольной, как бог на душу положит, выдумки 
живописца и некоторых ученых рассуждений, то ведь насколько красноречивы такие 
случайности! А когда Леонардо в преклонные лета отдает время изобретению 
циркуля, каким можно вычертить фигуру параболы, будто бы возможности круга 
стали для него исчерпываться, а столетием позже Иоганн Кеплер находит, что в 
своем обращении вокруг Солнца планеты следуют эллипсу, между тем как обе фигуры 
относятся к известным в кинематике коническим сечениям и близко сходны между 
собой, это покажется знаменательным самому упорному скептику.




98


Увидела бумага, что вся она покрыта темною чертою чернил, и стала на это 
печаловаться; а чернили ей доказывают, что из-за слов, которые нанесены на ней, 
ее и сохраняют.

«В благодарность за услуги и расположение, – говорится в духовной Леонардо да 
Винчи, – завещатель дарует мессеру Франческо Мельци все и каждую из книг, 
которые находятся в его, завещателя, собственности, и другие принадлежности и 
рисунки, относящиеся к его искусству и занятиям в качестве художника».

Если книги Мастера – имеются в виду манускрипты, как переплетенные томами, так 
и в отдельных листах или тетрадях, – посетителям убежища в Клу правильно было 
бы сравнивать с возникшим посреди пространства морей чудесным материком, то по 
истечении времени издали такой материк скорее представляется сходным с 
платоновской Атлантидой, однажды исчезнувшей в морской пучине вместе с ее 
населением. Хотя здесь есть различие: Атлантида пропала внезапно и до сих пор 
не обнаружена заново, и, помимо нашей уверенности, нету надежных свидетельств, 
что она в действительности существовала. Бумаги же Леонардо постепенно 
рассеивались по свету и так же затем и возникали, подобно какому-нибудь 
атмосферическому явлению вроде собирающегося дождя, которого сила и 
продолжительность заранее неизвестны.

Еще при жизни Мастера и пользуясь его указаниями и советами, Франческо Мельци 
выбирал из находившегося не в безупречном порядке бумажного вороха записи, 
относящиеся к искусству и теории живописи, с целью затем их расположить в виде 
трактата. Если же францисканец Лука Пачоли в сочинении о божественной пропорции,
 созданном значительно раньше, называет известную «Книгу о живописи» как 
готовую, он ошибается. Правда, в его заблуждении и невольной ошибке отчасти 
повинен сам Леонардо, который, держа свои намерения в голове, не сомневался, 
что они будут исполнены, и другой раз ссылался на параграфы несуществующих книг.
 Тем не менее скоро после его смерти «Книга о живописи» получила широкое 
хождение между читателями, о чем сообщает Бенвенуто Челлини. Что же касается 
того, каким образом бумаги Леонардо подверглись рассеянию, об этом есть 
свидетельства лиц, так или иначе причастных к их участи.

Закончивший обучение в Пизанском университете Джанамброджо Маццента, когда 
возвращался в Ломбардию с целью посвятить себя юриспруденции, имел с собой груз,
 о котором впоследствии на склоне лет записал: «Лет пятьдесят тому назад в мои 
руки попали 13 книг Леонардо да Винчи – некоторые написаны в лист, другие в 
четвертку листа, сзади наперед по обыкновению евреев, хорошими буквами, легко 
читаемые с помощью зеркала. Получил я их случайно, и попали они в мои руки 
следующим путем. Когда я изучал юриспруденцию в Пизе, в доме Альда Мануция 
Младшего, большого любителя книг, останавливался его близкий родственник, Лелио 
Гаварди из Азолы. Будучи учителем словесности, этот Гаварди прежде находился с 
синьорами Мельци в Милане, на их вилле Ваприо. Там он нашел в старых сундуках 
множество рисунков, книг и приборов, завещанных Леонардо своему ученику 
Франческо Мельци. Когда этот синьор Франческо умер, он оставил столь 
драгоценное сокровище на вилле своим наследникам, интересы и занятия которых 
были совсем другие, и которые потому оставили его в совершенном небрежении и 
быстро распылили. Вот почему вышеуказанному Лелио Гаварди, учителю словесности 
в доме Мельци, легко было взять столько, сколько ему было угодно, и увезти 13 
книг во Флоренцию, чтобы подарить их великому герцогу Франческо в надежде 
получить за них большую цену, так как князь любил подобные произведения и так 
как Леонардо пользовался большой славой во Флоренции, своем родном городе, где 
он прожил недолго и нуждался в работе. Когда Гаварди прибыл во Флоренцию,