Молодость, а отчасти и зрелость испытывают удручающее томление от неизвестности 
будущего, которым возможно овладеть и правильно распорядиться единственно с 
наступлением старости. Однако преклонный старческий возраст имеет свои 
недостатки, и тут прежде другого называют ослабление памяти, которое – стоит ли 
пояснять – не имеет малейшего отношения и сходства с благородной способностью 
направленного забвения, этого лекарства души. Здесь мы имеем дело с чистой 
порчей или убытком, распространяющимися на все области деятельности. Так, более 
трудно становится сохранять вершу в целости, придерживая топорщащиеся прутья, 
чтобы не расплелись и не разрушилось сделанное прежде. Если же некоторые 
старики освобождаются от излишнего груза, оставляя в котомке необходимое, – 
неприкрепленность к месту, хотя дает некоторое освобождение духа, приносит и 
неприятности, поскольку тончайшие теории не удерживаются прочно в воображении, 
а рукописи, оставленные иной раз без надежного присмотра, рассеиваются и 
пропадают. Что касается нынешнего пребывания во Флоренции, помимо упомянутого 
переписывания отрывков и составления сборника без определенной направленности и 
цели, внимание Леонардо занято тяжбою с его братьями вместе с прибавившимся 
обстоятельством: скончавшийся вдовым и бездетным Франческо да Винчи, 
испытывавший при его жизни особенное расположение к старшему племяннику, 
оставил ему по завещанию неравномерно с другими, чем возбудил встречный иск с 
их стороны.

Если Леонардо подолгу беседует с Пьеро Мартелли, наиболее образованным и 
сильным в математике из приютившего его семейства, но не обижает молчанием и 
менее сведущих, тут отчасти причиною способность сочувствия, когда владеющий ею 
легко приноравливается к каждому человеку, кто бы он ни был. Так, много времени 
Леонардо уделяет Джованфранческо Рустичи тридцати шести лет, скульптору, 
арендующему помещение в доме Мартелли. О нем его соотечественники отзываются 
как о человеке приятном и любезном, тогда как Вазари упоминает о его причудах, 
поясняя, что никто больше его не любил животных:

«Он так приручил дикобраза, что тот лежал под столом, точно собака, а иногда 
жался к ногам, отчего приходилось их подбирать. Был у него орел и был ворон, 
который говорил множество слов так чисто, будто человек. Занимался он 
чернокнижием, – продолжает Вазари, – чем, как я слышал, наводил жуткий страх на 
своих слуг и домашних. Он выстроил помещение вроде грота, в котором держал 
много змей, точнее говоря, гадов; а так как выйти оттуда они не могли, 
величайшее удовольствие ему доставляло смотреть, особенно летом, на дурацкие 
штуки, которые они там выделывали, и их ярость». Правду говоря, странной была 
эта любовь и странный человек Джованфранческо Рустичи.

В частных домах Флоренции находилось много глиняных коней небольшого размера с 
сидящими на них всадниками и поверженными ниц фигурками неприятельских воинов, 
и все они были сделаны Джованфранческо Рустичи и раздарены автором его друзьям, 
ибо, замечает Вазари, был он не в пример большинству ему подобных человеком 
добрейшим, не скупым и не жадным. Такие люди редко если встречают ответную 
щедрость со стороны тех, кого они облагодетельствовали как могли, да они на это 
и не рассчитывают. И все же случается, что они бывают разом сторицей 
вознаграждены за все их добрые дела.

Когда Леонардо в этот раз прибыл во Флоренцию из Милана, Джованфранческо 
преподнес ему скульптуру из обожженной глины, всем, помимо размеров и расцветки,
 повторяющую с большой точностью «Битву за знамя», ловко выхватывая, можно 
сказать, изумительное произведение у готовящихся им завладеть уничтожения и 
бренности. Имея возможность сравнения, нетрудно было бы вообразить, что 
вышеупомянутые глиняные кони, находящиеся в различных домах у обывателей, 
частично есть изобретение Мастера, взятое Джованфранческо, может быть, из 
«Волхвов», сохранившихся недоступно для постороннего глаза в гардеробной у 
Бенчи, поскольку этот Рустичи как человек благородного происхождения вхож был, 
куда другие не вхожи. А разве иные из глиняных коней, молотящих копытами над 
неприятелем, не созданы под впечатлением от первой восковой модели миланского 
Коня? Правда, здесь есть одна трудность, что, если человек не был в Милане, 
никакое благородство происхождения ему не поможет, когда не видел самую вещь.

Итак, консулы цеха менял заказали Джованфранческо Рустичи бронзовые фигуры для 
Баптистерия – проповедующего Иоанна Крестителя и слушающих фарисея и левита, – 
Леонардо же взялся ему помогать. Это в то время, когда Флоренция не располагает 
ни одним полностью законченным произведением Мастера, помимо отлитых им в 
юности гипсовых головок; а что есть незаконченного, разрушается, как живопись в 
Палаццо, или недоступно для посетителей подобно «Волхвам».

Однако по природе все так устраивается, что недостаток в одном восполняется 
каким-нибудь соответствующим ему избытком. Между учениками Джованфранческо 
Рустичи, хотя он сам был скромным учеником относительно Мастера, находился сын 
одного ювелира Бартоломео или, как сокращают в Тоскане, Баччо. По отцу его 
следовало называть Баччо ди Микеланджело, но из ненависти к знаменитому 
Буонарроти он этого не пожелал и был известен как Баччо Бандинелли. Между тем 
Леонардо, познакомившись с рисунками этого Баччо, их расхвалил, чем отчасти 
заслужил его бесконечную преданность.