сомнениями замысловатый Фома, чье лицо, как его изобразил Леонардо, иному 
посетителю трапезной неприятнее даже лица предателя Иуды так же, как ничем не 
стесняемое любопытство бывает неприятнее ленивым умам сравнительно с алчностью 
или злобой, качествами, которые людям более привычны. Кроме того, 
отстранившийся от Иисуса предатель поместился в тени, где его не так видно, 
тогда как Фома находится напротив одного из окон, прорубленных Марко д'Оджоне в 
торцевой стене; поэтому указывающий кверху палец, крючковатый нос и выдающийся, 
как у беззубого старика, подбородок отчетливо обрисовываются на светлом небе. В 
свое время Зороастро ссылался на какую-то взлетающую птицу, которую якобы 
высмотрел в произведениях Мастера, говоря, что в действительности это не что 
иное, как его подпись. Теперь наиболее остроумные из друзей Леонардо также 
сообразили насчет указывающего пальца Фомы, обнаруживая в этом важное сходство 
его фигуры с фигурою ангела из «Мадонны в скалах».

– За время, разделяющее оба произведения, – сказал Джакопо Андреа Феррарский, – 
указательный палец преодолел расстояние в четверть круга и повернулся к полудню.
 И тут можно подразумевать полдень жизни и ее расцвет; с другой стороны, за 
истекшие четырнадцать лет ангел, выступающий теперь в виде апостола, 
преобразовался в крючконосого старика. Из такого затруднения легко выбраться, 
имея в виду, что есть природное время, одинаковое для всех, а есть время 
внутреннее, у выдающегося человека измеряемое его достижениями. И если ему 
сорок четыре, – с любезной улыбкой, обращаясь к Леонардо, закончил свою речь 
Джакопо Андреа, – этим не исключается, что его опытный в размышлении разум и 
изобретательность значительно старше. Таким образом, внешность апостола 
представляет собой аллегорию души живописца.

Обескураженный мерностью и быстротой, с какой прибывают приглашенные к трапезе 
апостолы, настоятель, не зная, к чему еще придраться, стал предъявлять Мастеру 
самые несправедливые обвинения, ссылаясь в отличие от прежних клеветнических 
выдумок на его излишнее усердие. Такова бесплодная изобретательность глупости.




64


В числе глупцов есть некая секта, называемая лицемерами, которые беспрерывно 
учатся обманывать себя и других, но больше других, чем себя, а в 
действительности обманывают больше себя, чем других; и это именно они упрекают 
живописцев, которые изучают в праздничные дни предметы, относящиеся к истинному 
познанию всех фигур, свойственных произведениям природы, и которые ревностно 
стараются по мере своих сил приобрести их знание.

– Пусть умолкнут такие хулители, – сказал Леонардо, – ибо в желании познать 
творца столь многих удивительных произведений и полюбить их великого 
изобретателя не следует терять и часу, поскольку утраченное время не 
возвращается с прибылью, как это бывает с деньгами, пущенными в оборот их 
владельцем.

Марко д'Оджоне – из-за своего упрямства он защищал правоту настоятеля, не 
допускавшего живописцев в трапезную по воскресеньям и другим праздничным дням,
 – умолк и принялся за работу: подгоняемый алчностью, Марко готов трудиться и 
по ночам, и когда угодно в неудобное время, хотя бы на словах строго 
придерживался церковных правил.

Картина еще не окончена, а Марко уже старается над ее повторением, понятное 
дело, значительно меньшего размера. Он настолько спешит, будто заранее 
осведомлен об участи величайшего после Коня произведения Мастера, когда 
несчастным хранителям придется над ним трястись, подобно кормилице над 
колыбелью, прослеживая, чтобы отставшая от грунта свернувшаяся чешуями краска 
не осыпалась от каких-нибудь незаметных глазу толчков или от простого бичевания 
воздуха при разговоре. Впрочем, торопливость Марко д'Оджоне отчасти объясняется 
его намерением скоро покинуть гнездо, в котором воспитывался. Теперь же, 
повторяя за Мастером, он как бы соразмеряет способность не окончательно 
развившихся крыльев с высотою, на которую поднят, чтобы, если упадет, не больно 
разбиться.

Самую настойчивую заботу не украшает корысть; к счастью, находятся – увы, не из 
числа живописцев – заботящиеся не только о произведениях творчества, но и о 
привычках, обычае и целиком жизненном облике подобных людей, справедливо находя 
это поучительным. Тогда среди братии монастыря находился племянник настоятеля, 
Маттео, семнадцати лет; этот Маттео Банделло недаром прислушивался и 
внимательно наблюдал – впоследствии он стал писателем и уберег драгоценные 
сведения для потомства.

«Флорентиец имел обыкновение, как я много раз видел и наблюдал, рано утром 
влезать на помост и от восхода солнца до сумерек не выпускать кисти из рук и, 
забывая о еде и питье, беспрерывно писать. Однако затем могло пройти два, три и 
четыре дня, в течение которых он не брался за работу или проводил около картины