на 
Моцарта, который мог бы быть законным приближением, в смысле условного 
выделения 
"аполлонической", "успокоенной" (термин гегелевой "Науки логики") компоненты 
творчества. Подобная аппроксимация существует и по отношению к теории 
относительности. Последнюю излагают в качестве логически замкнутой концепции, и 

для этого есть все основания. Именно такая теория относительности аналогична 
препарату in vitro. Нужно сказать, что она, к счастью, не имеет столь частого в 

истории мысли упрощенного и карикатурного варианта, каким была бюргерская 
легенда о Моцарте.

Сейчас для развития теории относительности замкнутая версия in vitro - 
недостаточна. Она недостаточна и для биографии Эйнштейна: здесь она больше 
всего 
рисковала бы вызвать к жизни легенду об успокоенном Эйнштейне. В этом отношении 

принстонские "безрезультатные" поиски единой теории поля, которые не вошли в 
учебники физики, почти не вошли в историю физики, более чем существенны для 
биографии мыслителя и, в частности, для параллели "Эйнштейн - Моцарт".

В периоды, когда наука и культура радикально меняют свои пути, обычно 
пробуждается интерес к прошлому, но не к пеплу прошлого, а к его огню - эти 
слова Жореса давно стали руководящим принципом исторической науки. И сейчас 
первостепенный интерес вызывает амбивалентность, двойственность - может быть, 
лучше всего тут подошел бы термин дополнительность - в музыке Моцарта и в 
концепциях Эйнштейна. Г. В. Чичерин в своей книге о Моцарте говорит о 
двойственности серенады Дон Жуана, полной страсти и мировой скорби,

644

контрастирующих с шаловливой музыкой оркестра, о двойственности, отмеченной 
Мюссе в поэме "Намунда" ("Романс тоскою страсти пламенел, а музыка, в разлад с 
тоскою этой, смеялась беззаботна и резва..."). Чичерин сопоставляет 
амбивалентность Моцарта с загадочной двойственностью Джоконды, с поэзией 
Бодлера 
[24].

24 Чичерин, с. 125-133, 148-149.


Ученый второй половины нашего столетия открывает амбивалентность Эйнштейна и 
видит в ней и романтизм современной науки, и ее близость к эмоциональной и 
моральной жизни современного человечества и - last not least - отправные пункты 

и импульсы современных научных идеалов, задач и прогнозов.

Эйнштейн - это порыв к математизации картины мира, апофеоз отвлеченного 
рационализма, стремление представить мир как совокупность четырехмерных мировых 

линий. Но, вместе с тем, это мощный поворот к "внешнему оправданию", к 
экспериментальной, физической, сенсуальной содержательности физических понятий. 

А примирение этих тенденций? Оно происходит, оно реализуется, но реализуется в 
муках, и муки мысли, в которых нет безнадежности Лаокоона, но есть его 
мучительное напряжение сил, эти муки роднят научное творчество, познание 
объективного мира с трагедией самовыражения человека.

Попытка раскрыть близость Эйнштейна и Моцарта сопоставлением теории 
относительности in vitro с музыкой Моцарта как гения завершенности была бы 
безнадежной. Их близость - в амбивалентности и в вытекающей из последней 
непрерывности идейного горения. Оба они никогда не ждали, "пока божественный 
глагол до уха чуткого коснется". Этот глагол звучал все время. Во всех 
воспоминаниях о Моцарте говорится о такой непрерывности, а о непрекращавшемся 
интеллектуальном напряжении Эйнштейна очень точно и ярко написал в своих 
воспоминаниях Инфельд.

Это непрерывное творческое напряжение было в значительной мере непрерывным 
озарением. Моцарт в каждое мгновение "слышал всю симфонию", или стремился ее 
услышать, а Эйнштейн в каждом частном эксперименте и в каждой частной дедукции 
хотел услышать кеплерову "музыку сфер", единую гармонию бытия, но не априорную, 

а физическую, сенсуально постижимую и экспериментально подтвержденную.

Что же является у Моцарта исходным импульсом непрерывных поисков? Может быть, 
правильнее было бы поставить вопрос иначе: в чем состоит имманентный импульс 
искусства, который получил у Моцарта специфическую форму, специфическое 
звучание, резонирующее с творчеством Эйнштейна?