сохраняющие дымку-грусти, но тем не менее яркие и веселые. Мерсман говорит: "У 
Моцарта целью является превращение (Uberwindung) выражения в звучание, 
субъективного и единичного в объективное и всеобщее, превращение человека в 
музыку" [21].

18 Чичерин, с. 181.
19 Schurig A. W.-A. Mozart. Sein Leben und sein Werk. Leipzig 1923, Bd II, S. 
384.- Чичерин, с. 174-175.
20 Шопенгауэр А. Мир как воля и аредставление. СПб., 1893, с. 468.
21 Mersmann ll. Mozart. Berlin, S. 59. - Чичерин, с. 175.


Подобное представление о нераздельности tristitia и hilaritate делает крайне 
условным, если не просто неправильным представление о Моцарте, как о "солнечном 

юноше", представителе Аполлона в противовес Дионису. Это версия романтиков. 
Редко, где так отчетливо видно различие между романтизмом, как определенном, 
исто-


642

рически ограниченном направлении в искусстве, и романтизмом в смысле гегелевой 
эстетики - модифицирующем и сквозном определении искусства и не только 
искусства. Романтики (за исключением Гофмана и Мюссе [22]) рассматривали 
Моцарта 
как Аполлона без признаков Диониса, но с точки зрения Гегеля эти компоненты 
бытия нераздельны. Впрочем, здесь видно и некоторое соответствие конкретно-
исторического и обобщенного представления о романтизме. Иллюзия "солнечного 
юноши" была отходом от истинной сущности романтизма XVIII - XIX вв., выражавшей 

в специфических исторических формах единство Аполлона и Диониса, hilaritate и 
tristitia.

22 См. Чичерин, с. 48-52.


Романтизм Эйнштейна, романтизм современной науки, далек от буколически 
безмятежной улыбки Моцарта, каким его рисовала бюргерская легенда. Даже 
"веселый 
зяблик" времен Аарау, Цюриха и Берна был мыслителем, одним из величайших 
мыслителей всех времен, и игривые пассажи Моцарта могли занимать такое большое 
место в интеллектуальной и эмоциональной жизни молодого Эйнштейна, потому что 
они скрывали глубочайшие трагические, поистине фаустианские коллизии. И у 
самого 
Эйнштейна блестки юмора скрывали, а точнее - выражали, неотделимую от них, 
подчас мучительную, работу мысли, прикованной к самым фундаментальным проблемам 

бытия.

В позднейший период эта работа мысли стала еще более мучительной. Теория 
относительности in vitro была построена. В ней воплотился ясный и радостный дух 

античной мысли и классического рационализма. Но перед Эйнштейном неотступно 
стояла проблема микрокосма, проблема мира, в котором, казалось, исчезает этот 
ясный и радостный дух. Ему угрожала квантовая механика. Эйнштейн искал синтеза 
новых концепций микромира и классического идеала. Поиски были мучительными. Они 

включали и демоническую иронию Мефистофеля - сомнение в фундаментальных устоях 
мысли, и радостно-героическое стремление Фауста к новым устоям, и юмор, который 

очеловечивал эти вершины обобщающей мысли.

643

С проблемой скорби и юмора связана проблема законченности творчества Моцарта и 
Эйнштейна. Критикуя концепцию Отто Яна, рисовавшего Моцарта в духе бюргерской 
легенды, Герман Aберт пишет: "Весьма примечательно, что главным достоинством 
моцартовского искусства Ян считает то, что слушатель не ощущает в нем процесса 
брожения, которое испытывал его создатель. Моцарт для него - мастер 
законченности, закругленности, совершенной соразмерности. Ян не чувствует в нем 

никаких неожиданностей, никаких духовных бездн, никаких внезапно возникающих 
страстей" [23].

33 Abert В. W.-A. Mozart, 1924, L I, S. V-VI.


Однако бюргерская легенда - только приниженный и плоский вариант того взгляда