| |
638
над частными физическими и математическими проблемами, решение которых было
необходимо для обобщения основных концепций пространства, времени и движения.
То, что Эйнштейну казалось побочным, не связанным непосредственно с единой
физической картиной мира, не занимало его или занимало в небольшой степени. При
этом дальнейшее обобщение физических концепций все время увлекало Эйнштейна
дальше; ему казалось, что новая задача (в 1905 г. - специальная теория
относительности, в 1908-1916 гг. - общая теория, во второй четверти века -
единая теория поля) неизмеримо важнее всего сделанного до этого; отсюда столь
частые юмористические нотки при оценке сделанного при абсолютной серьезности в
отношении предстоящею.
В общественных проблемах Эйнштейн мог юмористически и с большой терпимостью
относиться к отдельным и частным впечатлениям окружающей жизни, но война,
нищета
и обскурантизм вызывали у него постоянную, страстную, ничем не смягченную
ненависть. Эйнштейн не был общественным борцом, несмотря на колоссальный
общественный резонанс и эффект его спорадических выступлений. Он не мог бы
переносить повседневные впечатления окружающей жизни, если бы не сознание общей
обусловленности бытия, не уверенность в победе человеческих идеалов, не то
ощущение слияния с мировой гармонией, которое было основной особенностью
внутреннего мира Эйнштейна. Это ощущение открывало дорогу для бегства от
повседневности, оно позволяло очень спокойно и подчас юмористически относиться
к
окружающей жизни и к собственному бытию. Мы уже сталкивались с тягой к
одиночеству, о которой часто говорил и сам Эйнштейн и многие знавшие его. В ней
не было ни грана эгоизма; Эйнштейн уходил не только от повседневного общения с
окружающими, но и от своего собственного повседневного "я" во имя "надличного".
Более того, от окружающих он в действительности не столько отдалялся, сколько
стремился к изоляции, а от собственных повседневных интересов он уходил все
время.
Таким образом, для Эйнштейна юмор был бегством в "надличное". Эйнштейн прошел
мимо гелертерского чванства и узости, воинствующего обскурантизма, непонимания,
равнодушия, подчас травли, направленной против его личности и его идей (мимо
коренных общественных
639
язв, мимо милитаризма и эксплуатации он не проходил никогда!), он прошел через
них, не потеряв ничего, потому что все касавшееся его лично и все частное,
отдельное, вся "атомистика бытия" не могли заслонить для Эйнштейна Вселенную в
целом и человечество в целом и оставались объектом очень спокойного и чаще
всего
юмористического отношения.
Формой бегства в "надличное" и были для Эйнштейна его собственно
"моцартианские"
склонности. Но шаловливые орнаменты музыки Моцарта не закрывали для Эйнштейна
чистоты и стройности основных мотивов.
В творчестве Эйнштейна основной дорогой в "надличное" было создание общих (все
более общих!) концепций, раскрывающих гармонию Вселенной. В общественных
вопросах юмористическое отношение к злу смягчало тяжелые впечатления, по не
примиряло с ними. Поэтому юмор переходил в иронию, подчас совсем не безобидную.
Шутки Эйнштейна, такие, как "бог - газообразное позвоночное", казались
некоторым
циничными, но циничной называли и музыку Моцарта. Эта "несерьезпая" манера
шокировала bestia seriosa, повсеместных Сальери, ревнителей pruderie,
филистерски-гелертерскую среду в университетских городках, "верноподданных", -
имя же им легион.
Она действительно была опасной. Ясность в сочетании с иропией - оружие против
всякого догматизма, об этом писал Шиллер в своей характеристике идей Гете.
Но не ирония, не преображение трагических впечатлений в спокойную усмешку были
основным ощущением Эйнштейна, когда он слушал или играл Моцарта. Основным было
ощущение мелодичности - рациональной, светлой, однозначной и вместе с тем
неожиданной связи отдельных звуков и музыкальных фраз. Ведь такое же ощущение
появляется и при чтении Эйнштейна: однозначные и вместе с тем всегда
неожиданные
выводы создают удивительную мелодию научной мысли, а вкрапленные в изложение
зерна иронии напоминают веселые пассажи Моцарта.
|
|
