подобно 
самому творцу, улавливаешь в мгновении, в ноте, в аккорде, во фразе локальное 
воплощение целого, нечто обладающее вечным бытием. И все время звенит 
шаловливая 
ирония - она сродни той иронии, которую Шиллер находил у Гете, иначе говоря - 
готовности отойти от рациональной канвы в сторону сенсуального постижения. И, 
вместе с тем, в этой иронии - подлинная серьезность: музыка выражает 
действительное бытие, заполняющее общую схему противоречивым, гетерогенным, 
отклоняющимся от схемы содержанием; музыка передает не логику бытия, а само 
бытие, она затрагивает не только мысль, но эмоциональную сферу. Здесь все слито 

и все едино. Ирония, противостоящая всепоглощающей диктатуре целого. Радость 
мысли, пронизанной чувством и поэтому ощущающей реальность индивидуального, 
локального, мгновенного. Грусть об исчезновении этого локального. Примиренная 
грусть - тихая грусть Моцарта, которую Стендаль противопоставлял настроению 
итальянских композиторов - современников Моцарта [12].

12 См.: Стендаль. Собр. соч. М., 1959, т. 8, с. 287-288.


Все это ощущаешь, слушая Моцарта. Но нечто подобное шевелится в душе и когда 
читаешь Эйнштейна. Этот эмоциональный аккомпанемент иногда заглушается мелодией 

логического анализа, но никогда не исчезает. Он становится особенно отчетливым 
при чтении писем Эйнштейна, очерков, посвященных общим проблемам науки, статей 
о 
современниках и мыслителях прошлого, автобиографических набросков. Здесь и юмор,
 
и убежденность в реальности научных конструкций, и та яркая, многоцветная 
жизненность, о которой вспоминал Инфельд, и грусть. Моцартовскому реквиему 
созвучна та грусть, о которой шла речь во второй части этой книги, грусть о 
неповторимой жизни человека, примиренная, но скорб-


637

ная нота в некрологах и воспоминаниях Эйнштейна 40- 50-х годов. Но 
эмоциональная 
жизнь Эйнштейна созвучна и моцартовскому юмору. Как и у Моцарта, юмор Эйнштейна 

неотделим от грусти. Эйнштейн пользовался юмористическим восприятием 
действительности, чтобы защитить себя от слишком ранящих впечатлений. Он 
отвечал 
на них остротами, подчас веселыми, подчас ядовитыми. По мнению Франка, острое 
слово играло для Эйнштейна такую же роль, как исполнение сонат Моцарта: ведь 
Моцарт также преображал в живые и веселые звуки трагические впечатления мира 
[13].

Юмор Эйнштейна был связан с самыми глубокими основами его мировоззрения. Он 
писал, что ощущение детерминированности в общей гармонии бытия помогло ему 
переносить грубые и отталкивающие впечатления действительности и было 
источником 
неисчерпаемой терпимости. Эйнштейн цитировал очень далекого ему по взглядам 
Шопенгауэра: "человек может делать, что желает, но он не в силах пожелать того, 

чего бы ему хотелось желать", - чтобы выразить детерминированность воли 
человека. Мысль о том, что все желания и поступки людей входят в систему 
единого 
детерминированного мира, как-то смягчала ощущение ответственности и позволяла 
уходить от особенно тяжелых впечатлений.

"В тягостных испытаниях и грубых зрелищах утешением и источником неисчерпаемой 
терпимости служило мне это сознание. Оно смягчало легко ранимое чувство 
ответственности и позволяло не принимать слишком серьезно ни себя, ни 
окружающее. Подобное восприятие жизни оставляет место для юмора" [14].

13 См.: Frank, 281-282.
14 Comment je vois le monde, p. 9.


Было бы слишком поверхностным отождествлять эти чувства и мысли Эйнштейна с 
фаталистическим примирением с действительностью. В основе мировоззрения 
Эйнштейна лежало глубокое убеждение в объективной гармонии мироздания и 
глубокое 
стремление к общественной гармонии. Весь научный темперамент Эйнштейна был 
направлен на создание физической картины, выражающей гармонию природы. Все, что 

было основой такой картины, приобретало для Эйнштейна колоссальное значение, и 
он работал с неимоверным напряжением и страстью