существования 
к созерцанию и познанию объективного.

И дальше Эйнштейн сравнивает ощущения ученого с тоской, которая тянет 
горожанина 
в горы, "где он наслаждается спокойными очертаниями, которые кажутся 
предназначенными для вечности" [11].

11 Эйнштейн, 4, 40.


Это эстетический мотив научного творчества. Но подходит ли образ "спокойных 
очертаний, предназначенных для вечности" к творчеству Эйнштейна с его 
мучительными поисками космической гармонии? И подходит ли он к творчеству 
Достоевского, который не бежит от повседневности в горы, а ищет в самой 
повседневности вечную моральную гармонию и не находит ее?

"Спокойные очертания" характерны и для творчества Эйнштейна, и для творчества 
Достоевского, если мы примем во внимание не столько однозначные результаты, 
сколько ускользающую и ведущую вперед цель научного творчества.

Как только мы взглянем на "бегство от повседневности" с такой точки зрения, оно 

превращается в бегство от наличной повседневности к подлинному бытию, разумному 

а поэтому действительному. Подчеркнутые слова, так хорошо известные со времен 
Гегеля, кажутся не слишком характерными для Эйнштейна, в общем далекого от 
геге-

583

левской философии, и для Достоевского, уже вовсе чуждого ей. Тем не менее 
именно 
Эйнштейн и Достоевский с наибольшей яркостью показали, что бытие без ratio, без 

гармонии между целым и индивидуальным иллюзорно. Ни индивидуальное, 
освобожденное от связи с целым, от рациональной упорядоченности, ни целое, 
игнорирующее индивидуальность, не являются гармоничными, разумными, 
действительными. Об этой важной составляющей мировоззрения Эйнштейна уже шла 
речь во второй ("Смерть") и третьей ("Бессмертие") частях этой книги. Мысль 
Эйнштейна переходит от смертной экзистенции к бессмертному бытию. Для 
неклассической физики, особенно для ее еще не реализованных тенденций также 
характерен переход от "экзистенции" к "бытию". Существование частицы, ее 
экзистенция, ее относительная свобода от макроскопических законов - все это 
имеет физический смысл при наличии другой составляющей бытия - связи с 
макроскопическим объектом, превращения индивидуальных clinamen в 
макроскопические мировые линии.

Для Достоевского, как и для Эйнштейна, проблема личного бессмертия растворялась 

в более общей проблеме: существует ли космическая и моральная гармония 
внеличного, основанная не на игнорировании личного, локального, индивидуального,
 
микроскопического, а на апофеозе индивидуального. Мы постараемся показать, что 
с 
этой проблемой связаны драма Эйнштейна и еще более острая драма Достоевского.

Драма Достоевского действительно была драмой - тяжелой и безысходной. Он шел от 

"евклидовой" простой и традиционной веры в провиденциальную гармонию, допускал 
любую парадоксальную "неевклидову" гармонию и, удостоверившись, что и она 
игнорирует индивидуальные судьбы, говорил о непостижимости мира и возвращался к 

"евклидовой" вере и к официальному православию. Но это эволюция мыслителя. 
Художник не мог вернуться, логика художественного творчества была необратимой. 
Да и сам Достоевский в глубине души не мог отказаться от "бунта".

Приведем, наконец, реплику Ивана Карамазова - его отказ от "неевклидовой" 
гармонии. Первая посылка: человек создан с пониманием лишь трех измерений 
пространства и с "евклидовым" умом. "Как нам совершенно известно", - говорит 
Иван Карамазов, - бог, если он создал землю, создал ее "по евклидовой 
геометрии". Но это "совершенно известно" оказывается спорным:

584

"Между тем находились и находятся даже и теперь геометры и философы, и даже из 
замечательнейших, которые сомневаются в том, что вся вселенная или, еще 
обширнее 
- все бытие было создано лишь по евклидовой геометрии, осмеливаются даже 
мечтать, что две параллельные линии, которые по Евклиду ни за что не могут