микроскопического по сравнению с целым акта дисгармонии, игнорировании хотя бы 
одной слезы замученного ребенка.

Объективный смысл художественного творчества Достоевского состоял в мольбе и 
требовании, адресованным XX столетию: человеку нужна социальная и моральная 
гармония, не игнорирующая локальную дисгармонию, не примиряющая с 
индивидуальным 
страданием человека, а исключающая детские слезы, исключающая насилие, 
угнетение, глумление над слабым.

Выше уже говорилось, что адресованный в XX в. вопрос не мог прозвучать только в 

абстрактно-логической или описательно-статистической форме, потому что он 
включал протест против игнорирования индивидуальных судеб. Они могли оказаться 
в 
центре внимания в рамках эстетического обобщения, в форме конкретных 
художественных образов. Это можно иллюстрировать поэтикой пейзажа. Пейзаж 
Достоевского очень точный, иногда совершенно документальный, всегда выражает 
дисгармонию бытия. При всей своей точности он призрачен и фантастичен. Особенно 

это относится к Петербургу. Петербург всегда казался городом-фантомом и самому 
Достоевскому, и его героям. В чем тут причина, мы увидим позже, для этого 
требуются некоторые, пока еще отсутствующие аналогии и сопоставления. Пока 
заметим только, что для Достоевского реальное существование неотделимо от 
гармонии, причем гармонии, не игнорирующей индивидуальные судьбы, 
нестатистической гармонии. Напротив, дисгармония кажется Достоевскому чем-то 
нереальным, фантастическим, каким-то тяжелым кошмаром, когда человек хочет и не 

может проснуться.

572

Такое отпущение характерно для "Преступления и наказания". На фоне города, 
превращенного в фантом безысходной дисгармонией бытия, Раскольников вынашивает 
идею дозволенности преступления. Человек имеет право, более того, должен 
перешагнуть через запрет убийства, если жертва убийства ничтожна, а убийство 
раскрывает дорогу к крупным начинаниям. Судьба песчинки, атома, микроорганизма 
несущественна для судеб целого, для судеб мира, и микроорганизм должен быть 
раздавлен, если он загораживает дорогу "макроскопическому" субъекту. Таким 
микроорганизмом оказывается убитая Раскольниковым старушка-ростовщица.

Поэтика "Преступления и наказания" - рационалистическая поэтика. Язык героев - 
это язык людей, поглощенных, более того, одержимых мыслью, может быть 
парадоксальной, запутавшейся в противоречиях, больной, но все равно мыслью. 
Страсть служит аккомпанементом мысли и по большей части выражает порыв к 
утверждению, проверке, испытанию мысли. Настроения героев редко бывают 
безотчетными и даже в этих случаях быстро расшифровываются и оказываются 
коллизиями мысли. Пейзаж - петербургский пейзаж "Преступления и наказания", как 

и пейзаж других романов Достоевского, - вызывает у героев не настроения, а 
мысли 
либо настроения, оказывающиеся мыслями. Когда мрачный и давящий пейзаж, на фоне 

которого развертываются первые эпизоды "Преступления и наказания", вызывает у 
героя безотчетную тоску, то уже на следующей странице становится ясным, что все 

дело в мучительных метаниях мысли перед бесконечной сложностью бытия.

Не менее рационалистичен "Идиот". С этой стороны характерен образ Настасьи 
Филипповны - один из самых интересных женских образов мировой литературы. Это 
женщина с очень сложными чувствами, по с еще более сложными мыслями. Заметим, 
что неожиданные смены настроения и самые парадоксальные поступки Настасьи 
Филипповны выражают повороты мысли, а не изменения чувства. Финальный 
трагический поворот - мысль о том, что она недостойна любящего ее и любимого ею 

князя Мышкина. Читатель уже ощутил мелодичность образа, он видел постоянную 
интеллектуальную окраску всех метаний этой души, и он воспринимает как нечто 
логичное, хотя и парадоксальное, бегство Настасьи Филипповны из-под венца, уход 

ее в бездну иррационального, которое символизируется образом Рогожина.

573

Может быть (как, вероятно, думал Достоевский), судьба Мышкина - Голгофа 
кротости 
и всепрощения, аналогичная евангельской Голгофе, - залог морального торжества 
распятых? Что бы ни говорил об этом Достоевский, поэтика "Идиота" наталкивает 
на 
иной вывод: перед нами трагедия мысли, которая не смогла перешагнуть через 
традицию, через традиционные понятия, оказалась недостаточно парадоксальной,