неклассическая наука оперирует вероятностными законами, освобождающими частицу 
от абсолютного подчинения динамическим законам макрокосма, но исключающими 
также 
свойственное классической статистике игнорирование индивидуальных судеб 
человека.

555


А каковы в этом плане итоги художественного творчества XIX в.?

Здесь мы подходим к проблеме "Эйнштейн - Достоевский", связывая ее с самыми 
общими проблемами истории философии, науки и литературы. В последние 
десятилетия 
такая связь стала особенно существенной. В литературе, посвященной творчеству 
Эйнштейна, теории относительности и современной физике в целом, все чаще и шире 

анализируются этические критерии последней и прежде всего значение науки для 
жизни людей, для конкретных жизненных ситуаций, которые всегда были и всегда 
будут объектом художественного воспроизведения. Вместе с тем художественная 
литература и посвященные ей исследования чаще и во все более обобщенной форме 
показывают коллизии научного творчества, поднимаясь от отдельных 
литературоведческих экскурсов к интегральной демонстрации связи науки, морали и 

эстетики. Литература о Достоевском все точнее показывает связь его творчества с 

общими тенденциями русской и мировой культуры, преемственность всей русской 
литературы XIX в. Эти две тенденции, физико-философская, от Эйнштейна в 
хронологических и профессиональных рамках его творчества - к общей проблеме 
этической, эстетической, культурной ценности науки, и литературоведческая, от 
Достоевского - к исторической роли русской и мировой литературы XIX в., 
значительно сблизились.

Сопоставление Эйнштейна и Достоевского не может не повлиять на ретроспективные 
оценки того и другого. Для Эйнштейна такое сопоставление выводит на авансцену 
наряду с позитивными результатами нерешенные проблемы связи космологии с 
микромиром, которым мыслитель уделял так много внимания и сил в последние 
десятилетия своей жизни. К ним, впрочем, заставляет возвратиться и сама физика 
второй половины нашего столетия. Для Достоевского сопоставление с Эйнштейном 
также вызывает своеобразную рокировку: на первый план выдвигаются не позитивные 

решения (скорее псевдорешения), которых так много в "Дневнике писателя", а 
вопросы, на которые писатель не получил ответа и

557

которые содержатся в самой поэтике, в самой художественной ткани произведений. 
Можно провести некоторую аналогию между этими вопросами. Эйнштейн писал в своем 

автобиографическом очерке 1949 г., что недостатком теории относительности 
является отсутствие обоснования, выводящего законы теории и микроструктуры 
бытия. Творца теории относительности, этой стройной (в общем случае 
неевклидовой) схемы мироздания, не удовлетворяла независимость схемы от того, 
что происходит здесь-теперь в мире элементарных частиц. Основной философский 
смысл художественного творчества Достоевского состоит в защите человеческой 
личности от игнорирующих ее судьбу макроскопических законов. Сцена, где Иван 
Карамазов отказывается от любой, пусть даже "неевклидовой" вселенской гармонии, 

если она включает мучения ребенка, это не только ключ к "Братьям Карамазовым", 
но и ко всем произведениям писателя и к его поэтике, к этому удивительному 
просвечиванию космических проблем через сугубо локальную, бытовую, приземленную 

картину.

Это - сквозная и фундаментальная линия в развитии философии бытия, познания и 
ценности. Оправдание целого, под каким бы псевдонимом оно ни выступало, вопреки 

локальной дисгармонии всегда было логически связано с коллизией эмпирического 
познания частного и логического постижения общего. Чтобы не заходить далеко в 
прошлое, упомяну только о значении монадологии Лейбница для его теодицеи. 
Попытки теодицеи уступают место апологии разума, но последний становится в XIX 
в. мишенью иррационалистической критики, направленной против высшего для того 
времени выражения рационалистической интегральной гармонии - гегелевского "все 
действительное разумно, все разумное действительно". Конечно, но единственной 
мишенью: уже "философия Откровения" Шеллинга была отрицанием всего рационализма,
 
опиравшимся, в частности, на этическую неполноценность полного подчинения 
индивидуальных судеб макроскопической диктатуре разума и причинности. 
Реабилитация разума прошла через его дина мизацию: каноны логики и каноны 
причинности сами оказались меняющимися и зависимыми от эмпирического постижения