общественною порядка, и эта надежда вдохновляла Бабефа, а раньше - 
предреволюционных адептов такого порядка.

554

В XIX в. увидели, что мысль может постичь и преобразовать действительность 
только в том случае, когда она отказывается от незыблемых форм, от 
универсальных 
математических соотношений и застывших логических законов. Лаплас писал, что 
разуму легче идти вперед, чем углубляться в себя. Но последнее оказалось 
неизбежным. Гёте указывал на несводимость действительности к логическим схемам 
("теория, друг мой, сера, но зелено вечное дерево жизни"). Немецкая 
классическая 
философия обнаружила, что, не углубляясь в себя, не меняя своих канонов, мысль 
приходит к тяжелым, неразрешимым антиномиям. Затем классическая философия 
пришла 
к позитивному выводу: мысль обретает бесконечную мощь, когда она становится 
пластичной и живой, когда она не останавливается ни перед одним абсолютом. 
Карно, Клаузиус и в конце столетия Больцман показали, что законы поведения 
больших множеств молекул иные по своему характеру, чем законы поведения 
отдельных молекул. Первые носят статистический характер и придают процессам 
природы необратимый вид, а вторые укладываются в рамки механики обратимых 
процессов. Аналогичным образом Дарвин открыл статистические законы филогенеза: 
среда управляет судьбою вида, судьбою статистического множества, изменяя только 

вероятность тех или иных индивидуальных судеб. Лобачевский, а позже Риман 
пришли 
к мысли о двух уже известных нам, исключающих одна другую системах геометрии - 
евклидовой (сумма углов треугольника равна двум прямым углам; через точку вне 
прямой можно провести только одну параллельную ей прямую, перпендикуляры к 
прямой параллельны и т.д.) и неевклидовой (сумма углов треугольника меньше либо 

больше двух прямых углов; через точку вне прямой можно провести либо множество, 

либо ни одной параллельной ей прямой; перпендикуляры к прямой расходятся либо, 
напротив, сходятся в одной точке), причем от физических процессов и от 
масштабов 
взятой области зависит, какая из различных геометрий соответствует 
действительным процессам. Вскоре термин "неевклидова" относили уже не только к 
математически парадоксальной системе, но и ко всякой концепции, отказывающейся 
от канонов, казавшихся рапее незыблемыми.

555


Общественная мысль XIX в. пришла к революционному выводу: социальная гармония 
может воцариться на обломках институтов, которые казались чисто логическими и 
столь же незыблемыми, как аксиомы Евклида. Но здесь аналогия оканчивается. 
Социальная гармония, о которой думали наиболее передовые и революционные 
мыслители XIX в., отличается от космической гармонии, о которой думали самые 
революционные математики, астрономы и физики этой эпохи. Лобачевский и Риман 
считали возможным отступление от евклидовых соотношений в очень больших 
космических областях. Космическая гармония, даже неевклидова, оставалась 
космической. Микроскопические процессы не нарушали ее, гармонии подчинялись 
лишь 
статистически усредненные процессы, судьба одной песчинки была безразлична для 
движения планеты так же, как судьба одного организма - для филогенетической 
эволюции, для гибели или процветания вида. Но социальная гармония была основана 

на освобождении человечества от власти стихийных сил, управляющих статистически 

усредненными величинами. Гармоничное общественное устройство должно обеспечить 
счастье каждого индивида. Здесь "геометрия" целого основана не на игнорировании 

его микроскопических частей, а, напротив, на учете каждой микроскопической 
судьбы.

Таким образом, передовая естественнонаучная мысль XIX в. и его общественная 
мысль пришли к различным результатам. Первая сконструировала схему евклидовой 
или неевклидовой статистической гармонии мироздания. Вторая пришла к 
констатации: статистическая социальная гармония не удовлетворяет требованиям 
разума и совести человечества, - и к прогнозу: дальнейшее развитие науки и 
производительных сил потребует перехода к новой социальной организации, 
исключающей слепую статистическую игру стихийных общественных сил.

Как мы увидим дальше, это глубокое различие научного идеала XIX в. и его 
общественного идеала вызвало характерный протест против подчинения человеческой 

истории тем законам, которые управляют природой. Такой протест был связан с 
абсолютизацией научного идеала XIX в. В XX в. положение изменилось,