Эйнштейн

Достоевский показал нам жизнь, это верно; но цель его заключалась в том, чтобы 
обратить наше внимание на загадку духовного бытия...
Эйнштейн

Что мог дать Достоевский создателю теории относительности? [1] Этот вопрос 
будет 
здесь рассмотрен с той же точки зрения, с которой рассматривались и остальные 
параллели, проводимые между идеями Эйнштейна и творчеством других мыслителей, - 

в связи с понятием бытия и его ролью в генезисе и в перспективах дальнейшего 
развития идей Эйнштейна. Можно думать, что в этом случае, как и в некоторых 
других, сопоставление позволяет яснее увидеть не только идеи Эйнштейна, но и 
прибавить ге или иные штрихи к оценке прошлого.

1 Эта глава излагает и частично включает некоторые параграфы статей об 
Эйнштейне 
и Достоевском, напечатанных в 1966- 1968 гг. в "Diogene" и в "Вопросах 
литературы" и вошедших в "Заметки об Эпикуре и Лукреции. Галилее в Ариосто, 
Эйнштейне и Достоевском", помещенные в "Этюдах об Эйнштейне" (изд. 2. М., 1970, 

с. 110-190).


Забегая вперед, отметим прежде всего следующее. Эйнштейн мог получить в 
творчестве Достоевского значительный импульс, потому что в центре этого 
творчества находились интеллектуальные конфликты, потому что поэтика 
Достоевского была рационалистической, потому что сквозной темой его романов 
была 
мысль, бьющаяся в своих противоречиях, стремящаяся к воплощению человеческая 
мысль.

Проблемы мысли в ее отношении к действительности, проблемы познания и действия, 

проблемы истины и добра - ровесницы цивилизации. Но мы коснемся только


553

трех столетий, предшествовавших нашему. XVII век должен был ответить на вопрос, 

поставленный перед ним Гамлетом. В душе датского принца происходила трагическая 

замена новым идеалом старого, средневекового идеала логически безупречной 
схоластической мысли. Мысль должна переходить в действие, она должна питаться 
действием и воплощаться в действие. Наука ответила экспериментом и, столетие 
спустя, промышленным переворотом. Общественная мысль через два столетия - 
якобинской диктатурой.

В XVII в. разум создавал исходные рубежи для предстоящей атаки. Галилей нашел в 

понятии движения, спонтанно продолжающегося и не требующего поддерживающего 
агента, основу для новой схемы бытия. Уже не аристотелева схема естественных 
мест, а схема равномерных движений объясняла гармонию мироздания. Декарт 
уточнил 
понятие инерции, приписав сохранение скорости телам, движущимся по 
прямолинейным 
траекториям. Он создал физику, в которой не было ничего, кроме движущейся 
материи. Спиноза сделал эту физику всеобъемлющим мировоззрением, отринув 
непротяженные субстанции, сохранившиеся в метафизике Декарта. Наконец, Ньютон, 
аксиоматизировав механику с помощью понятия силы и сформулировав закон 
всемирного тяготения, завершил первый круг развития рациональной схемы 
мироздания. Он допускал воздействие на тела не только со стороны других тел, но 

и со стороны самого пространства, и это было некоторым отходом от классического 

идеала науки. Но зато научная картина мира приобрела однозначную достоверность, 

количественные соотношения классической механики уже допускали сопоставление с 
опытом.

Следующий, XVIII век был веком рационалистической атаки. Его назвали веком 
Разума. Он и был веком разума, претендовавшего на абсолютную точность своих 
выводов, на универсальную применимость их к космосу и микрокосму. Тогда думали, 

что логическое развитие ньютоновой механики может объяснить всю сумму явлений 
природы, что знание координат и скоростей всех молекул Вселенной позволяет 
предсказать с любой детальностью всю будущую ее историю. Думали также, что 
логическое конструирование понятий позволит построить схему гармоничного