эти веяния Эйнштейн воспринял еще в отрочестве, и они в большой мере определили 

его мировоззрение. Классическая философия была частью века Разума, и именно 
этим 
историческим ароматом, а не своим содержанием она импонировала очень многим. 
Вспомним, как Гейне - очень далекий от философии Канта - с большим историческим 

чутьем сопоставляет законопослушного немецкого профессора с Робеспьером [2] и 
юмористически, но очень серьезно описывает историю перехода от "Критики чистого 

разума" к "Критике практического разума" [3]. Немцы, как известно, размышляли о 

том, что во Франции делали, и раскаты революции звучали здесь в философии, 
литературе и искусстве. Эта стихия классической философии, литературы и музыки 
была очень близка Эйнштейну. Он по-иному относился к новой философии (как и к 
музыке Вагнера): здесь вступила в действие критика содержания без примиряющей, 
почти врожденной симпатии, которую вызывали страницы трактатов Канта.

2 Гейне Г. Собр. соч., т. 6, с. 96.
3 Там же, с. 105-106.


Эйнштейн воспринял у Юма идею, которой в сущности у последнего и не было. Юм 
скептически относился к познанию в целом, Эйнштейн - к конкретной ступени 
познания, к механике Ньютона. Между этими двумя точками зрения - пропасть: 
чтобы 
скептически относиться к конкретной, исторически ограниченной теории, нужно 
быть 
убежденным в объективной истинности пауки в целом, в ее приближении к 
абсолютной 
истине; критерием при скептической оценке конкретной теории служит ее 
соответствие объективной действительности. Поэтому Эйнштейну было не по дороге 
с 
классической философией, развивавшейся от Юма к Канту. Он мог бы повторить 
известное стихотворение Шиллера, обращенное к естествоиспытателям и 
трансцендентальным философам:

491

Будьте врагами! Пока помышлять о союзе вам рано:
Только на разных путях правду обрящете вы [4].

4 Шиллер Ф. Собр. соч., т. 1. М., 1955, с. 290.


Классическая философия и естествознание действительно обретали истину на разных 

путях. Естествознание шло от Ньютона через накопление эмпирических данных и 
через математическое естествознание XVIII в. к идеям сохранения энергии, 
необратимости и эволюции. Классическая философия шла через Гегеля и Фейербаха к 

точке пересечения, к моменту, когда союз философии с естествознанием XIX в. 
стал 
требованием времени и осуществился в работах Маркса и Энгельса. Но этот путь 
был 
вне поля зрения Эйнштейна.

Поэтому после Спинозы Эйнштейн не находил в классической философии 
положительной 
программы познания "внеличного". Он черпал ее в классической науке XIX в. Центр 

тяжести его интересов перемещался в область теоретической физики. Здесь 
произошло нечто в известной мере аналогичное отношению Эйнштейна к математике, 
Б 
юные годы он не нашел в математике тех проблем и разделов, которые 
непосредственно соответствовали бы его физическим идеям. Он нашел их позднее. 
Что же касается философского кредо, Эйнштейн и впоследствии не пошел дальше 
рационализма Спинозы.

Отношение Эйнштейна к позитивизму девяностых и девятисотых годов может быть 
сформулировано очень просто, если иметь в виду итоговые оценки и фактическую 
роль этих оценок в его физических работах. Если же рассматривать этот вопрос в 
чисто биографическом плане, он становится несколько более сложным, но и в этом 
случае он несопоставим ни по сложности, пи по значению с проблемой отношения 
Эйнштейна к Спинозе. Здесь можно ограничиться самыми краткими замечаниями и 
остановиться на двух позитивистских концепциях того времени. Одна принадлежала 
Эрнсту Маху, и смысл ее можно вкратце выразить так: объектом науки служат 
комплексы ощущений, за которыми не стоит какая-либо объективная причина, 
существующая независимо от ощу-