не 
получает окончательного, закрывающего диалог ответа бея существенного изменения 

аредмета беседы. В этом и состоит определение фундаментальных

464

вопросов - они модифицируют, конкретизируют и обобщают сквозное, неисчезающее 
содержание знания. В неизбывных коллизиях диалога, в апориях познания 
отображается бесконечность постижения неисчерпаемой объективной истины. Эта 
бесконечность - истинная бесконечность, воплощенная, как это знал Гегель, в 
своих конечных элементах.

Как реализовалась сквозная диалогичность познания в классической науке XVI-XIX 
вв.?

Вернемся к уже высказанной характеристике такой диалогичности. Уже говорилось, 
что классическая наука выросла в диалоге с перипатетической мыслью. В том, что 
можно назвать диалогом Ньютона с Аристотелем. Не с "Аристотелем в тонзуре", не 
с 
официальной, воинствующей перипатетикой, окружившей себя частоколом 
канонизированных текстов и инквизиционных допросов, а с перипатетической мыслью,
 
которая была куртуазней своих адептов и могла быть стороной не в указанных 
допросах, а стороной диалога в смысле Платона, т.е. процесса и метода познания. 

Перипатетическая концепция мироздания опиралась на схему неподвижных 
естественных мест, неподвижного центра мирового пространства и его неподвижных 
границ. Эта статическая мировая гармония была первым звеном исторической цепи 
инвариантов, которая является осью всей истории науки: инвариантные положения 
тел (абсолютное пространство), сохраняющиеся импульсы (инерция), сохранение 
энергии, сохранение направления энергетических переходов (энтропия), сохранение 

энергии-импульса (теория относительности) и иные, более сложные инварианты, из 
которых каждый ограничивает и релятивирует другие. Статическая мировая гармония 

с самого начала приводила к апориям, выражавшим по существу ее неотделимость от 

динамического взгляда на мир и неизбежную эволюцию инвариантов. Комментаторы 
Аристотеля немало потрудились над попытками выхода из апории неподвижной схемы 
мироздания. Постоянство положения тел теряет смысл при переходе ко Вселенной. 
Эта апория, из которой искали выхода Иоанн Дамаскин, Симпликий, Филипон и 
другие 
комментаторы Аристотеля, была логически родственна античным логическим 
парадоксам включения типа парадокса Эпименида ("все критяне лжецы", - говорит 
критянин), Эвбулида ("произнесен-

465

ное мною высказывание ложно") и т.д. [8] Затруднения комментаторов имели место 
при попытках упорядочения и догматизации космологии Аристотеля и включения 
Вселенной в число объектов с фиксированным местом. Это были парадоксы 
стационарного бытия, как и парадоксы Зенона. Для Аристотеля эти апории были 
демонстрацией его диалога с самим собой, неуверенности, существования 
динамических по своим тенденциям "точек роста" внутри статической концепции. 
Вместе с тем апории Зенона были связаны с чувственно-эмпирической тенденцией в 
мышлении древних греков - "народа-художника", как назвал их Брюншвиг [9].

8 См.: Кузнецов В. Г. История философии для физиков и математиков. М., "Наука", 

1974, с. 53-75.
9 См.: Brunschvig L. La philosophie de 1'esprit. Paris, 1049, p. 59.


Апория создавалась демонстрацией реальности движения - конкретными образами 
летящей стрелы, бегущего Аристотеля, художественно-логическим стилем мышления, 
прорывавшим идею статической гармонии. Логический субстрат апорий - понятие 
пребывания, точки, локализации приводит к отрицанию движения - выходил за рамки 

элейской тенденции Зенона, а выход из апории выводил античную мысль за рамки 
"монологической" перипатетики, говорил о ее диалогичности. Апории означали, что 

локальное пребывание, становясь эталоном космической гармонии, неограниченно 
распространяясь, выявляет свою недостаточность и требует динамики, динамических 

понятий. Аристотель становится на путь такого дополнения. В своих попытках 
выхода из апорий Зенона он присоединяет к бесконечному множеству 
пространственных положений стрелы, Ахиллеса, черепахи - бесконечное множество 
моментов времени. Иначе говоря, пространственное многообразие становится 
пространственно-временным. Но такая тенденция остается очень тихим