зрения, рассматривая его как движущую силу той трансформации картины мира, 
исходные пункты которой уже содержались в итогах научной революции XVI-XVII вв. 

В докритических натурфилософских работах Канта, от "Мыслей об истинной оценке 
живых сил" (1746) до работы "О первом основании сторон в пространстве" (1768), 
мы встречаем ту же тенденцию, что и в "Естественной истории неба"; это попытки 
философского обобщения апорий классической науки. Но и в критический период 
Кант, так или иначе, прямо или косвенно, шел по указанному пути. Учение об 
антиномиях - это философский эквивалент неразрешимых до конца противоречий 
науки. В классической физике понятие бесконечности было точкой перехода от 
внешнего оправдания, от экспериментальной обоснованности теорий, основывающейся 

на наблюдении конечных объектов и процессов, к внутреннему совершенству, к 
выведению теории из более общих принципов, с презумпцией неограниченной, 
бесконечной применимости таких принципов. С антиномиями была связана (в 
качестве 
абсолютизации, "одеревенения" витка познания) кантианская "критическая" 
концепция бесконечности. У Гегеля решение вопроса о бесконечности иное, не 
критическое, а диалектическое. "Истинная бесконечность", как и другие понятия, 
введенные Гегелем, бесконечность, присутствующая в каждом конечном элементе, 
была примирением указанных эйнштейновских критериев научной теории, вернее, 
программой их реализации в развитии науки. Нужно сказать, что немецкая 
классическая философия обладала очень существенной "обратной связью", обратным 
воздействием на естествознание. Но о таком обратном воздействии и его значении 
для выявления и решения апорий классической науки можно было судить лишь post 
facium, когда апории классической науки привели к ее неклассическому эпилогу.

Является ли этот эпилог завершением классической физики? Завершил ли Эйнштейн 
то, что было создано Ньютоном?

Ответ на этот вопрос не может быть простым и определенным. Прежде всего, назвав 

теорию относительности завершением классической физики, мы убедимся, что при 
этом меняется смысл и понятия "завершение" и понятия "классическая физика". 
Вообще, с какой бы стороны мы ни рассматривали теорию относительности, какой бы 

эпитет ей ни присваивали, в какой бы класс ее ни помещали, мы сталкиваемся с 
известной деформацией вклю-

463

чающего класса. К Эйнштейну применимо то, что Е. В. Тарле когда-то говорил о Ф. 

М. Достоевском: если вы его отнесете к какому-то "изму", поставите на какую-то 
полку, он изменит смысл "изма", деформирует полку. Такая ситуация в случае 
Эйнштейна зависит не только от масштаба творческого гения, она очень характерна 

для неклассической науки. Последняя в очень явной форме связывает частные 
концепции с общими принципами (уже упоминавшийся эйнштейновский критерий 
"внутреннего совершенства" физической теории) и при этом в значительной мере 
меняет содержание общих принципов. С другой стороны, неклассическая наука уже 
не 
столько в релятивистском, сколько в квантовом духе меняет объект определения 
при 
его взаимодействии с определяющим классическим прибором, т.е. в данном случае с 

принципиальной общей теоретической полкой, на которую укладывается новая теория.
 
Эта весьма общая неопределенность распространяется не только на физику атома и 
даже не только на природу в целом, но и на познание природы, на познание как 
исторический процесс. Рембрандтовская дымка неопределенности в современной 
квантово-релятивистской ретроспекции распространяется на классическую физику. 
Мы 
находим в ней редуцированные неявные, стоящие за кулисами апории непрерывности 
и 
дискретности, о которых шла речь в предыдущем очерке; это приложимо также к 
особенностям научного мышления, к методам науки, к отношению между ее исходными 

посылками и особенно - к соотношению позитивной, утверждающей, констатирующей 
стороны науки и вопрошающей, формулирующей все новые и новые модификации 
сквозных вопросов.

В классической науке апории, вопросы, ответы, вызывающие новые вопросы, - это 
отнюдь не отблеск позднейшего стиля познания, не результат ретроспекции. Это - 
ее основа. Гносеологическая ценность неклассической ретроспекции состоит в том, 

что она делает отчетливыми наиболее общие, исторически инвариантные определения 

познания. Познание всегда было и всегда будет диалогом человека с природой и 
диалогом человека с самим собой. Диалогом, где ни один фундаментальный вопрос