следующим предлогом: «Единственным для меня утешением была привязанность 
войска; я не приму этой должности, которая бы возлагала на меня обязанности 
палача».

Денис Васильевич ясно понимал, что годы шли, а в отношениях государя с теми, 
кого он считал сопричастными с декабристской крамолой, ничего не менялось. 
Пример тому — и сами декабристы, которым Николай I мстительно не желал никак 
облегчить их несчастную участь, Ермолов, Пушкин... Да, в конце концов, и он сам,
 пренебрежительно оставленный не у дел, несмотря на все его заслуги перед 
отечеством и российской словесностью.

Осознавать все это было горько.

И в то же время росла и крепла гордость за то, что, не пользуясь милостью 
высоких особ на протяжении всей службы своей, а, наоборот, терпя лишь 
постоянные обиды и всевозможные препоны, он тем не менее никогда не унизил себя 
ни подобострастьем, ни лестью, ни лукаво-злобной завистью. Всем, чего он сумел 
достичь в этой жизни, он был обязан лишь себе самому и своим добрым, столь же 
бескорыстным друзьям.

Обо всем этом Денис Васильевич и писал в своих письмах к старшему сыну Василию, 
который, будучи оставлен в Петербурге, вдруг вознамерился не излишне обременять 
себя учебой в институте либо в другом учебном заведении, а, избрав наиболее 
краткий путь к воинской службе, поступить сразу в гвардейские юнкера. Отец не 
стал перечить и ломать его волю, но, однако, посчитал долгом своим дать 
неопытному и неискушенному юноше письменные родительские наставления по 
приобретению и воспитанию в себе тех основных черт характера, которые, по его 
мнению, и формируют облик честного и благородного человека, гражданина и 
патриота. Этим письмам суждено было стать своеобразным нравственным наказом не 
только старшему, Василию, но и прочим сыновьям Дениса Васильевича, а, может 
быть, и всему русскому юношеству, которое виделось Давыдову уверенно идущим по 
пути славы и чести, проложенному их отцами.

В первом письме он писал:

«Одна из главных черт моего характера — откровенность, следовательно, с тобой, 
милый Вася, я по характеpy и по долгу отца обязан быть откровеннее, чем с 
другими... Я мог и не должен был соглашаться на просьбу твою, потому что я 
остаюсь при своем мнении, что поступление в артиллерийское училище принесло бы 
тебе несравненно более пользы... Теперь меня беспокоит уже недостаток познаний, 
с которым ты вступишь на военное поприще... Я с самой нежной молодости своей не 
переставал твердить и толковать тебе, что ни самый красивый мундир, ни самый 
высокий чин не дают познаний, необходимых для человека, желающего быть полезным 
своему отечеству; но приобретшему обширные сведения легко с честью и со славою 
носить всякий мундир и быть облеченным в самый высокий сан. ...Помни любимую 
пословицу мою: «Береги платье снову, а честь смолоду...» Вспомни сказанное мной 
в «Партизанском дневнике»: « в нашем ремесле (военном) лишь тот выполняет свои 
обязанности, который переступает через черту их». Мой век уже короток, мне 
приходится считать жизнь не годами, но месяцами. Ты едва вступаешь на поприще 
жизни; на пути твоем встретятся тебе много обстоятельств, для которых будут 
необходимы добрый запас сведений и честное имя. Ты теперь в эпохе, во время 
которой всякий человек запасается всем этим, а потому пользуйся этим золотым 
временем...»

В другом письме:

«Ради бога, милый друг, старайся быть тверд в твоих правилах, не поддавайся 
внушениям легкомысленной молодежи, которая будет стараться сбивать тебя с 
избранного пути; я уверен, что по чувствам, которые я старался вселить в тебя, 
по примеру моему, по крови, которая течет в твоих жилах, путь, тобою избранный, 
— прямой и честный. Следуй неуклонно по нем и не гляди по сторонам, где бывают 
болота с лягушками... Наблюдай бдительно за собой, старайся направлять движения 
души сообразно с правилами чести...»

В третьем письме:

«...В течение сорокалетнего, довольно блистательного моего военного поприща я 
был сто раз обойден, часто притесняем и гоним людьми бездарными, 
невежественными и часто зловредными, но это было дело судьбы; мое же дело 
заключалось лишь в том, чтобы служить ревностно, не глядя по сторонам. Я 
никогда не сравнивал судьбы своей с судьбою других... И потому в итоге моей 
службы почитаю себя более других счастливым. На мой удел пала, могу сказать без 
хвастовства, не дурная репутация, на обошедших меня по службе — чины и ленты. Я 
с ними, конечно, не поменяюсь. Вот тебе живой пример перед глазами, взирай на 
него и руководись им, как попутной звездой, и ты будешь счастлив, если не 
наградой людей, то наградой своей совести, что. в миллион раз сладостнее и 
восхитительнее; с ней легче живется и дышится, чем в чинах и лентах, но с душою 
порочною и недостойными делами».

Все, чем дышал он сам, что исповедовал в течение всей своей бурной и